Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

ОБОРОТЕНЬ. пОВЕСТЬ РУССКОЙ СТАРИНЫ
Николай Мисюров

 

(Окончание. Начало см. в «Пилигриме», вып. 7)

Записки Данилы Алексеевича

В ***ском уезде Витебской губернии всего верстах в четырех от шумного минского тракта и по сей день стоят величественные развалины одной старинной усадьбы.

Досужему путешественнику местные старожилы охотно показывают сии картины запустения и тлена. Заросшие буйной лесной порослью остатки некогда грозной каменной арки ворот, теперь же обсыпавшейся во многих местах и нещадно обвитой диким плющом. Замшелые мрачные стены полуразрушенных господских палат, все еще напоминающих о былом богатстве и могуществе их канувшего в Лету времени хозяина. Каменные глыбы провалившегося фундамента обширных людских построек – намеков старины, живо говорящих о кипевшей когда-то тут жизни.

Безмолвные, холодные грубые камни, некогда искусно обтесанные трудолюбивыми человеческими руками, мало подвластны разрушительным ветрам и тлену безжалостного времени. В таинственно темнеющих проемах высоких узких окон выглядывают тонкие, невзрачные и чахлые осинки и неожиданно поблескивают в пламенеющих лучах заходящего солнца кружева паутины. Летучие мыши да юркие ужи – вот ныне ничтожные обитатели некогда грозного пристанища. Недобрая слава бытует об этом месте!

На заброшенном родовом кладбище не отыщете вы ни единого покосившегося креста – одни мхом поросшие ужасные провалившиеся могилы да повсюду разбросанные потемневшие кирпичи двух диковинных склепов – невиданной в наших краях постройки. Пугающе выглядит сей приют смирения. Неприютно и сумрачно глянут на вас молчаливые высокие ели, подступающие к самым руинам, да кряжистый старый дуб, страшно обожженный и изуродованный с одного своего боку молнией, упрямо возвышается над окружающими местами. Он единственный свидетель всех событий глубокой старины и последний хранитель неразведанных тайн...

* * *

Предание гласит, что усадьба сия была последним убежищем древнему наследнику старинного угасающего рода лихих да дерзких разбойников и ужасных чернокнижников. Из века в век, из поколения в поколение множились страшные деяния и ужасающие грехи их, пока чаша терпения Господнего не переполнилась людскими слезами. Страшен гнев Божий: зло было сурово наказано свыше, и сама память о злодейском гнезде беспощадно источилась в потомках.

Зловещие тени давно прошедшего не пугают более запоздавшего поселянина, который торопится вернуться домой с дальнего покоса, вынужденный с настороженностью проезжать мимо запустелых мест, и чье малодушие извинительно, а прихоть пугливого воображения обострена известными суевериями, бытующими не только в нашем простонародье.

Увы, все осталось в прошлом! На полуистлевших листах летописей да в баснословных рассказах немногих, еще тянущих свой долгий старческий век непосредственных очевидцев и невольных участников иных удивительных событий и необъяснимых, странных происшествий… Любопытствующих немного.

Одни, поклонники аглицких новомодных романов ужасов, изнывают со скуки и хандры, мечтают, не сходя с дивана, пережить какое-нибудь стоящее приключение. Другие, пытливые собиратели всевозможных древностей родного Отечества, способны возбудиться неуемным интересом, слыша невероятные легенды здешних мест. Кто нынче, начитавшись глубокомысленных ученых книжек и набравшись бойких остроумных суждений язвительных господ-скептиков, не отвергнет с показным презрением повзрослевшего отрока нелепые, казалось бы, суеверия своих прадедов?!

А жаль, что, сделавшись скучными рационалистами, мы опрометчиво прервали незримую нить, что связывает нас с родной почвой! Как пуповина, что питает младенца жизненными токами материнской утробы и, рассеченная акушером (а ведь повитуха в узелок завяжет и молитвою закрепит!), оставляет важную отметину на теле, так и древние языческие верования наши, одухотворенные и обогатившиеся верою христианской, не пропали вовсе и оставили глубокий след в русском характере...

* * *

О чем же повествуют ужасные и вместе с тем наивные сказки седой старины? Об оборотнях! Послушать их, одну другой жутче, на сон грядущий, да при едва теплящейся и коптящей немилосердно, постоянно гаснущей свече, да противно скрипящих от невесть откуда налетевшего ночного ветра ставнях, – так кровь в жилах стынет! Что ни портрет, что ни картина, так непременно страсти египетские, ей-Богу!

Главенствует во всех этих преданиях волк-оборотень, который прожил-де едва ли не целую череду веков. Или, как то толкуют знатоки, ежели следовать новейшим ученым разысканиям, сия ужасная мистическая болезнь оборотничества одолевала одного наследника рода за другим.

Где тут правда, где домысел – сказать трудно. Как хотите, так и судите! Нынче ученые мужи уверяют, что все прежде неизъяснимое без труда возможно – и преотлично! – объяснить при помощи новейших открытий ума во всяческих науках и знаниях. Даже поэтическую меланхолию вздумали теперь лечить медицинскими снадобьями – пилюлями да микстурами. А уж народные суеверия и вовсе объявили вредными! Иные ниспровергатели камня на камне не оставят от доставшегося нашему веку наследия предков, все вам разберут с убийственной прилежностью и дотошно добьются искомой цели. Только что останется после подобных премудрых экзерсисов? Пожалуй, что не следовало бы спешить с разоблачением дедовских поверий. А то как бы не остаться нам перед одними разбитыми ретортами да бесполезными по окончании не то опыта, не то фокуса лейденскими банками – подобно глупой старухе перед разбитым корытом.

Науки юношей питают, говаривал один наш стихотворец, зрелому возрасту приличнее следовать привычкам. По правде сказать, оно иногда куда полезнее – довериться чудесному: фантазия человеческая способна так преобразить окружающий мир, что и смиренная душа готова вдруг почувствовать себя освобожденной от узилища земных проблем...

* * *

Итак, с чего же начать вам мою историю? Достоверных свидетельств всего приключившегося под самый конец ее и то не сыщешь! Что же говорить о стародавних случаях («делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой», как выразился давеча романтически первый среди других поэт наш)?! Тут мой смиренный ум отступает перед зыбкими тенями прошлого.

Однако, что не подвластно рассудку, не всегда оказывается невозможным вымыслом! Поверим же дошедшим до нас всякого рода отрывочным известиям, редким упоминаниям губернских летописей и любопытным письменным сообщениям. Писавшие их доброхоты и энтузиасты не всегда бывали пьяны (ибо пьянство окаянное – нередкая вещь среди чиновного племени и мелкопоместного шляхетства), и канцелярское перо их рождало иногда вполне изумительные по художественной красе картины.

Посчастливилось мне держать в руках и порядком уже истлевшие «грамотки», исписанные бойкой скорописью средневекового воеводского либо приказного человека. Сколько в них наворочено горькой правды и вопиющей неправды! Бумага все стерпит, известное дело! У нас на Руси вековечным порядком заведено терпеть да перемогать, правду искать на небесах, а защиты от неправедных притеснителей искать там же – больше негде! До царя далеко, до Бога высоко, всем известно... Но попадались меж невеселых исповедей, жалоб на нужду и горести человеческие весьма презанимательные сообщения – все о тех же окрестных оборотнях и с ними связанных чудесах и ужасах.

К сим писаниям осмелился прибавить я не только изустные предания, бытующие меж невежественными простолюдинами, но и памятные случаи, что поведали мне уважаемые в уезде именитые мужи. Каюсь пред вами, милостивые государи-читатели, что и собственные выдумки присочинил к тому. Как же в повести про старину да без поэтической фантазии обойтись?! Ежели б писал я для Петербургской Академии ученую записку об том же загадочном предмете, так и иной тон выбрал бы. И никаких домыслов не допустил. А раз очинил я перо для занимательного повествования, то уж извольте не задавать докучных и придирчивых вопросов!

Ежели верили вы прежде в таинственных британских Мельмотов, душу самому диаволу продавших, внимали с содроганием жизнеописаниям нечестивых итаилианских монахов Медардов да увлекались похождениями благородных и свирепых восточных Корсаров, то отчего же не послушать байку коренную русскую?

* * *

Достоверно известно, что хозяин заброшенной и разрушаемой всеми ветрами усадьбы умер лет с двадцать тому назад.

В Двенадцатом году, перед самым нашествием Супостата с двунадесятью языками, поговаривают, что Буонапартовы солдаты не решились встать на постой в усадьбе, когда шли минским шляхом на Первопрестольную, таких страхов понаслушались!

Обстоятельства стариковой смерти до сих пор еще предмет жарких пересудов меж дряхлыми уездными сплетниками: и батюшки, дескать, не допустил ко смертному одру, и лекаря выгнал вон, и слуги, его хоронившие, недолго, мол, потом прожили. Утянул-де проклятый их за собою в могилу! Ну, известное дело, пошла писать губерния, коли толком никто ничего не ведает, и умники даже, и те не разобрались, что к чему!

Старик-то, поди, вольтерьянцем был по возрасту да воспитанию своему вельможному, вот и поповского духа перенести не мог. Так? А ежели собрался помирать, прожил век долгий и всласть пожил, то чего же на лекарей тратиться? Да и трудненько нашим уездным докторам, что все больше из заезжих шарлатанов да наших немцев происхождение имеют, с доморощенными барами (истинно: могучее, лихое племя, богатыри – не мы!) находить общий язык.

Это в столицах да разве что в губернском свете есть острая нужда в излечении заморскими выдумками измученных заморскою же кухнею русских желудков. Или помрачившиеся от чтения книжек вольнодумные умы есть надобность поправлять. А по уездным углам над книгами глаз понапрасну не портят; пищу, изобильные плоды трудов крестьянских, потребляют на дедовский манер – сколько душа запросит и как стряпуха изготовит; здоровьем Бог мало кого обидел...

Вот и про старика-графа рассказывают, что дюж был, точно старый дуб! Дворня его – вот уж надо было так случиться! – и впрямь ненадолго пережила барина. Один за другим, сердешные, потянулись на погост. И умирали-то, как молва разнесла, престранно: будто-де кто из них всю жизненную силу во единую неделю повысосал. Чахли на глазах. А уж в смертный час, поговаривают, многих бедолаг корчи одолевали страшные. Иному духу отходящему Пресвятые образа и те малой защитой были!

Не иначе кто из дворовых людишек совместно с хозяином некогда чернокнижием шалил. После старика сколько всяческих реторт да чучел диковинных осталось! А уж древних книг, да еще на неведомых чужих языках написанных, не счесть было в его библиотеке! Все в костер да хлам и пошло.

Когда имение за отсутствием законных наследников в казну отписали и уездные власти попытались было продать его в аренду под винокурню. Ничего не вышло! И приют сиротский даже брались учредить, и экономию образцовую на немецкий манер обещались устроить некие заезжие наниматели, хмель надумали выращивать на продажу. И что? Бес попутал и тех, и других, и третьих! Винокурня горела раза три, приютский наставник с ума сошел, сироты пропали бесследно, экономия обернулась воровским притоном, наместо выделки сушеного хмеля фальшивые ассигнации печатали злодеи-умельцы! Плюнули под конец на усадьбу и крест на всех прожектах поставили, черт-де с нею! А уж о наследниках и помину никакого...

Угрюмо и одиноко старик жил, соседей не жаловал, старинных приятелей не имел, себя одного и пестовал. Да и то, по правде сказать, будто волк-бирюк в логовище проживал! Без затей, без земных удовольствий. Что ему в радость было – никому то неведомо!

* * *

Тамошние места – сущий парадиз для заядлого охотника. Выбирай охоту какую любо – токмо сообразясь с возможностями, что по карману будет: по осени с ружьишком побродить сам-друг, а то и с закадычным приятелем; под зиму псовая ли, в приличествующей благородной компании – с шумными выездами; а то и в ночное – с потаенными засадами да выслушиванием тетеревиного тока, кому что любо. Но увлекательнее прочих забав – на волков! Ох, тут уж только держись, мыслимые и немыслимые приключения испытать доведется!

Но вот что зело странно: старожилы да всезнающие охотницкие герои утверждают, что редкий гон за последние полвека без смертоубивства оканчивался! Такая уж несчастная судьбина иным горемыкам уготована была в здешних лесных угодьях! И то сказать, как сунешься в прегустой темный ельник, как забредешь ненароком на поросшее чахлым осинником болотце, да как станешь сдуру продираться через вековой бурелом, то и дело спотыкаясь об замшелые коряги, раздирая себе лицо и руки колючими засохшими загогулинами-ветвями, так и про охотницкую страсть позабудешь! Прямо по Святому Писанию страсти египетские начнутся: мошкара тучами преследует, под ногами гады юркие чудятся, шипят, на светлую полянку выйдешь – слепни одолевают. В глазах темно, пот градом льется, а расстегнуться никак невозможно – мигом облепят зудящие комары-кровососы.

Признаться, я не большой любитель бродить с ружьем по этаким местам, да и вообще нечасто меня с лежанки подымал какой настырный приятель. Ноги сшибать и собак тешить – вот и вся охота, по моему разумению. Что же до верховых выездов, то нечего с другими в гоноре равняться!

Родители мои особых богатств не нажили, деревенька наша родовая – никудышная. И я не выслужил ни чинов, ни наград жалованных. Еле дождался Указа о вольностях дворянских – тотчас же в отставку юным сержантом гвардии взял и вышел, байбаком на печи век коротать намеревался. Вот вам присказка про господина Сочинителя!

Судите-рядите обо мне грешном и слабом человеце... Покуда супруженица моя ненаглядная жива была, я на ту охоту редко езживал, все больше сам-друг досуги деревенские мы с нею, любезною, делили. А как дети наши законные из гнезда родительского разлетелись – и вовсе отшельником стал. Приятели и сверстники давно поумирали. Владельцы иные переменились, с новыми-то помещиками я не сумел дружбу водить, как с прежними соседями. Так и заточил самого себя в собственной горнице на диване-лежанке у окна с геранями, подле дубового шкапа с наливками и книгами. Осталась одна забава мне на весь стариковский век – уездную историю на скрижали заносить...

Но об охотнике – одном несчастном молодом человеке, причастном ко всей этой истории – пойдет речь впереди, мое повествование без него не обойдется. Более того, на случившейся однажды в этих местах охоте история об оборотне нашла свое подлинное завершение.

Поприща человеческие разнообразны: кому труды праведные в обузу, а кому, напротив того, досуги становятся работой. Охотницкая страсть иных сильно увлекает и подчиняет себе. Вот и в сем случае, через простительные человеческие слабости одних Господь наказал других за их ужасные непростительные грехи. Точно такой же унылой осенью два десятка лет тому назад прекратилась неожиданно чреда испытаний людскому роду... Аз смертный и малый человече лишь пером водил по бумаге, пересказал то, чему свидетелями многие были, что молва донесла до моих ушей, кое-что и сам разумел да иному догадался ...

* * *

С чего ж начать? Как полагается в старинных книгах, издалека надобно подступать, едва ли не с сотворения Адама. Читывал прежде ужасные романы, все больше англичанами понаписанные, так в них обстоятельно все рассказывается, покуда до середины дочитаешь, уж и забудешь, кто кому сродственник и от кого главный злодей происхождение ведет. Непременно станут вам описывать могильные склепы и даже надписи на позеленевших бронзовых досках, а уж без портретов, на коих запечатлены были в стародавние времена ужасные и грозные предки героя и сходство коих со злодеем очевидно, без фамильных портретов таких никак обойтись нельзя! А еще лучше, ежели один из чрезмерно любопытствующих и тем судьбу свою усугубляющих героев отыщет некий ветхий манускрипт, где изложена – в назидание потомству и читателям – печальная генеалогия главного лица во всем романе. Яблоко от яблони недалеко падает. Хоть и сказано в Святом Писании, «отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов», но преступления, в роде злодейском совершавшиеся, рано или поздно оборотятся против последнего отпрыска. Если не пробудится в закоренелом преступнике спасительная мысль о раскаянии, если не станет уповать в молитвах на милосердие Божие!

Однако ж замечу, что злодейства уездные не менее изумительны, нежели книжные заморские. И вмешательство высших сил заметно: не сам ли Диавол, Враг и Искуситель рода людского, затеял все от начала? Не Длань ли Господня разом прекратила растянувшуюся в веках цепь злодеяний? Не Сам ли Творец допустил сии великие испытания? Вот выдумали вольтерьянцы проклятые смеяться над простодушием веры, а того не догадались, умники, что от безверия-то и проистекают всяческие искушения гордого ума! А где оступился слабый в вере человек, тут и поджидает его Лукавый...

* * *

Ну да ладно, пора уж и познакомиться с героем и выслушать историю о нем. Лишний раз не помешает повторить, что местное предание называет его без обиняков Оборотнем.

Признаюсь, я не располагаю генеалогическим рисованным древом сего злодейского рода, не видывал ни одной полустертой надмогильной надписи, не разглядывал воочию темных от потускневшего и растрескавшегося лака портретов, не держал с трепетом в руках фолиантов и манускриптов из стариковой библиотеки. Не все постиг разумением в запутанных, а главное, отрывочных сведениях и обстоятельствах, относящихся к моей истории. Не уверен, будто герой моего рассказа и впрямь прожил невесть сколько обычных человеческих жизней, как то пересказывают другие. Не стал бы поспешно доверять досужим разговорам о всемогуществе его чернокнижия и чародейства. А может наш уездный свет, по наивности своей, взял и заклеймил таковым образом малопонятное ему чье-то влечение к заповедным тайнам бытия?

У нас ведь на Руси как: ежели над ломберным столом локти не протираешь, ежели по тетушкам да именитым дядюшкам на поклон не ездишь, коли на поместных балах не прожигаешь младой жизни, так непременно зачислят в вольнодумцы! Вот недавно прочел у петербургского сочинителя о том же, как одного молодого скучающего от русской хандры москвича в иноземном Гарольдовом плаще деревенский свет определил в строптивого умника: «Сосед наш неуч; сумасбродит; он фармазон; он пьет одно Стаканом красное вино; он к дамам к ручке не подходит...». Как прелестно и точно сочинено, с каким знанием жизни! Да уж, у нас легко нажить себе врагов и при этом учинить, незаметно для самого себя, безнадежную затяжную войну с целым светом!

 

Особая глава в записках.
История графа Волховитинова, Оборотня.

Итак, последнего хозяина достопримечательной усадьбы редко кто посещал. Да, чуть не позабыл сообщить вам его родовое прозвание – Волховитинов. В губернских матрикулах выискал-таки сию фамилию, в самых старых, исконных столбцах значится! Вот только наследников ее более не осталось в наших краях. Родни, ни ближней, ни дальней, старик не жаловал; об племянниках или же других каких искателях наследства не слыхивал никто.

Угрюм был старый граф, ох как нелюбезен, и политес уездный ни в грош не ставил! Но приходилось ему изредка терпеть непрошеных визитеров. Не прогонишь же гостя за дверь безо всякого повода, безо всякой хитрой оговорки. Того и гляди, молва разнесет, приукрасивши, мигом окажешься в нелюдимых фармазонах. По правде сказать, в виду неисчислимого богатства своего и преклонного возраста старик совершенно равнодушен был ко мнению света, жил в имении своем безвыездно. Ничьих пересудов не боялся – его боялись. Страшились его веского неприветливого слова.

Однако ж бывали и у него странные прихоти привечать время от времени очередных жалованных – иначе и не назовешь их – посетителей из ближайших соседей. За что удостаивались от капризного старика таковой неслыханной чести? Никто не мог толком сказать! Сегодня степенный соседушко, мастак собственным имением управлять неоплошно и советы полезные раздавать другим, в почетных гостях, нечастых, но значится. Завтра, глядишь, – забубенная голова, бобыль-пьяница, вконец проигравший оставшиеся деньги им же сведенной в могилу жены, вдруг в любимцы стариковские затесался! То допущен до обстоятельных вечерних бесед человек пожилой, рассудительный, то поутру принят горячий мальчишка, стихами балующийся. Диву давались в уездном обществе!

Одно было совсем удивительно и даже чертовщиной какой-то отдавало: упаси Бог кому со стариком разругаться невзначай, словом поперек вставленным, невпопад вопросом докучным прогневить. Недели не пройдет, как незадачливый гость-строптивец помрет! То иного несчастного удар апоплексический разобьет, то угорит иной спьяну от печи, по преступному недосмотру дворни, то кого на охоте зверь, медведь-шатун какой-нибудь, смертельно поломает, а и то кто посреди ясного летнего полдня в речке тихой на глазах всех утонет...

А уж небылицы – как круги в омуте от брошенного камня разойдутся. Насочиняют в прибавление ко всем разговорам, что, дескать, перед смертным часом всякий очередной страдалец матерого волка видел будто наяву. Откуда известно? Знамо дело, никак успел умирающий шепнуть о том окружавшим его при смертном одре верным приятелям да надежным сродственникам! Ежели без насмешки про то судить, так точно два случая подлинно подтверждены очевидцами: привиделся ли, либо промелькнул внезапно волк, ибо дело было оба раза у лесной чащи. А про остальные басни чего уж толковать, присочинили бойкие языки! Ну так вот, небылицы я пересказывать не намерен, а ежели что и покажется кому из достопочтенной публики невероятным, то не судите поспешно. Ограниченный ум нынешнего, будто бы все знающего человека не в силах постигнуть порой того, что выглядит воистину чудесным!

Упырей из стародавних сказок, переиначенных теперь в романтических иноземных вампиров, мало объявить выдумками, надобно объяснить хотя бы их литературную неистребимость. И оборотничество, не только в изустных рассказах простонародья, но и в летописях упоминаемое, негоже порождением одной фантазии счесть и на том успокоиться.

Точно ли вы уверены, милостивые государи мои, что все можно, нимало не усомнившись, проверить прописными истинами, сообразясь разве что с печатными мудрствованиями самоуверенных умников? Не сокрыл ли Всевышний от нас, смертных, подлинные законы вечного мироздания для нашего же душевного спокойствия? Дозволено ли человеку, слепо доверяющегося доводам рассудка, самоуверенно вторгаться в заповедные для него тайны?

Точно ли вы убеждены, что человечество в развитии своем все постигло о Божьем мире, о бытии вековечной Природы и все узнало о собственной жизни? А нет ли вокруг нас чего-то такого, что неспособно осмыслить слабое существо человеческое, что запрятано от него за незримой и манящей чертой, что составляет высшую суть этого видимого мира и всяких других потусторонних?

Впрочем, довольно пустых философствований. Перелистнём наконец ветхие страницы старинных преданий и вслушаемся в странную историю бессмертного Оборотня из ужасного рода оборотней...

* * *

Из тьмы баснословных веков выступает на свет Божий зыбкий жуткий образ основателя злодейского рода.

Едва сохранившаяся легенда, а точнее, смутный отзвук ее, дошедший до нынешних времен, гласит, что явился некогда на холмы Киевские из земли Хозарской некий муж, именем Витин, веры же незнаемой, волхователь и чернокнижник.

Выстроенные им на Подоле богатые хоромы сгорели на другой же год – в сухое лето от молнии. Но, как поговаривали сведущие люди, в случившемся несчастии (обычном для наших бревенчатых, редко где каменных, градов и избяных весей, да еще при известном обывательском пренебрежении и безалаберной неосторожности) заметна вышняя воля. Прежде Витиновой усадьбы стоял на том месте, еще при Владимире, Перунов истукан.

Ну и что, спросите вы? А то, отвечу, что языческие требища, издревле совершаемые у подножия грозного изваяния, превратили и саму землю злополучного холма в проклятое заповедное место. Видать, и Витин-хозарин догадывался о чародейной силе капища, потому как наперекор всему держался единожды избранного себе поселения и на пепелище отстроился вдругорядь. Что творилось за тесовыми заборами усадьбы хозарского выходца – одному Богу ведомо! Господь ли предостерегал киевлян на первый раз, испепеливши колдовское гнездо, либо же загорелись хоромы от огня дьявольского, кто теперь скажет?!

А досужие разговоры множились не от праздного соседского злословия. Христовых церквей Витин не посещал – ни во дни всякие, ни по воскресным дням, ни даже в пресветлые праздники. Чем богатства свои несметные нажил – торговлей ли с греками да варяжскими гостями, службой ли боярской, либо дружинной воинской, имениями ли дальними да оброками – никто додуматься не мог. Слуг да дворню в таком страхе холопском держал, что никто ни за какие посулы словом лишним про господское житье не обмолвился бы, сору бы не вынес из избы...

А еще говорили, спесив был боярин Витин неимоверно, скрытен, нелюдим. Сказывали, что иной раз в полнолуние посреди лета, а то и зимою над усадьбой его жуткие – будто волчий вой – душераздирающие скуления раздавались. Такие, что хоть святых вон выноси! Чтоб волки, хоть и до одури оголодавшие, к человеческому жилью приблизились да по улицам рыскали, хотя бы и в злую голодную и студеную зиму, – такого никто припомнить не мог! Ну а по июльскому раздолью откуда же им объявиться в городских пределах киевских?! Против природы то и звериному нраву вопреки.

Вот и приходилось гадать самое невероятное: никак хозяин усадьбы волколаком уродился, не то волхованием достиг невероятной власти над потусторонними силами и сделался оборотнем.

И точно так. При всем богатстве да боярском степенстве Витин не держал у себя ни единого коня, а уж в седле сроду не ездил – и в княжеской свите, и в иных выездах, торговых ли, по другим каким делам. Подмечали догадливые люди, что чурались Витина добрые кони, точно обезумевши, прочь бросались с испугу. Да и у боярина глаза мигом кровью нальются, скулы сведет ужасная гримаса, руки прячет, дико хрустит пальцами...

На третий год от того памятного пожара пропал из Киева хозарский выходец – боярин-чародей. Нескоро отыскался след его, аж в Полоцкой земле, на самой границе с лесными владениями диких ятвягов.

Первозданны тамошние лесные урочища. Человека неробкого десятка и того смутили бы ужасные легенды сих мест; молва гласит, что ведьмовством издавна пробавлялись многие иные роды ятвяжские. Дурная слава шла о безбожном вероломстве необузданных князей их. Владимиру Крестителю и тому не удалось святые Закон и Благодать утвердить среди закоренелых язычников. Да уж и после – упрямым Ягайле и Ольгердовичам – долго пришлось мечом наводить державные порядки в тех землях, и латинство нескоро насадить там сумели литовские князья.

Так вот, сказывают, что всех полоцких и ятвяжских кудесников и колдунов Витин затмил собственным ужасным волхованием, многие чародеи покорились его страшному владычеству. Из той же западной окраинной стороны вынес он и герб свой боярский: волчью пасть злаченую в алом поле щита, а поверх той ужасной главы – голубая заморская звезда о шести концах. В шведских рыцарских родах, ведущих происхождение от варяжских берсерков, немудрено встретить изображение волчьей головы в гербе. Да и в прибалтийских краях, где тевтонцы укрепились в замках, мечом и огнем истребляя тамошние племена, подобные геральдические образы не в диковинку. В прусских лесах еще и теперь нередко можно услышать многочисленные поверья про верфольфов, сиречь волков-оборотней.

Так-то оно так, но все иное у героя сей истории. Из-под волчьей головы сквозь глазницы в гербе черный отсвет исходит, звезда, опять же, непривычная глазу православному, а уж девиз на языке незнаемом обозначен – знатокам гербовников и науки герольдики, и тем не прочитать вовсе!

Что-то необъяснимое возникает всякий раз за любым поворотом этой истории... Достоверные сообщения древних летописей и затейливые народные баснословия сложились в картину не во всем последовательную и ясную, но все ж таки имевшие место события можно попытаться собрать воедино и проследить от начала до конца причудливую историю Оборотня. Вообразить же приходится гораздо больше того, что донесли до нас предания глубокой старины. Безжалостное время разрушило сии древние скрижали, одна только поэтическая фантазия в силах дополнить утраченное и сделать повествование осмысленным.

Что ж, предадимся ей, я же – аз смиренный, как подписывались в стародавние времена – решусь слабым пером своим изукрасить, как смогу, скупые сообщения очевидцев. Слушайте же!

 

Извлечения из летописей.
Другая особая глава в рукописи

...На съезде князья решили: быть Бречиславу в Туровской земле набольшим князем, и обид более друг другу не чинить. А в Киев к Всеволоду послать особого человека с клятвенной грамотой, что замирившись-де князья со боярами туровские да пинские стольному месту киевскому низко кланяются, уповая на милосердие и помощь Пресвятой Богородицы, Заступницы всей Земли Русской, а ему великому князю челом бьют. И его Всеволода набольшим, великим князем Киевским признают и в том готовы крестным целованьем договор скрепить в ближайший всекняжеский съезд. Все согласье в том подтвердили и крест из рук епископских целовали. Но нет-де стада без паршивой овцы, семья не без урода, ибо один лишь строптивый боярин Витин не подчинился, владыкино благословенье не принял, гордыню свою неуемную выказал, к грамоте десницы не приложил, отказался наперекор всем. И вот теперь Бречислав, не желая продолжения усобицы, столь горькой и разорительной простым людям туровским, захотел сам ехать к боярину Витину, дабы уговорить строптивца унять злокозненного сеятеля богопротивной смуты и взять, будет-де на то вышняя воля, с него крепкое слово, нерушимую клятву, какую другие христолюбивые князья и бояре дали...

* * *

Дурные слухи ходили о боярине Витине. Что дерзкий кудесник-де он, волховством черным знаменит и будто бы жертвы языческие, кровавые и страшные, Бога не убоясь, тайно и явно приносит. Что бессердечен и нравом злобен, жесток неимоверно с челядинцами и холопами. А уж в неприятели к нему угодить и того хуже. Еще – что пошаливает-де со своими людишками на дорогах: купцов да иных гостей проезжих мало того, что обирает и грабит, беспричинно лютой смерти предает. Много крови-то на нем, супостате, христианской!

Потому и не надеялись особо ближние бояре, что князь Бречислав сумеет унять Витина. Смирит ли его уговором? Одному Богу то известно... Да и зачем сам поехал, али послать некого? Виданое ли дело?! Оттого молчалив и суров был князь, всю дорогу тяжелые думы одолевали. Было отчего унынию предаться кому другому. Но не таков Бречислав, чтобы пасовать пред трудностями. Мыслимо ли о долге княжеском позабыть?! Вот ведь и митрополит киевский благоверный Илларион мудро как сказал, что мало уж блюсти праведно святый Ветхий Закон, надобно чтобы Благодать Христова воссияла на Русской земле! А за Божье дело и пострадать надобно быть готовым, как о том в Святом Писании и житиях праведников да мучеников прежних и новых рассказывается.

Поехало с князем семеро дружинников и еще девять младших людей его, тоже верхами. Других не стал брать князь с собою, хоть и указывали ему иные на коварство вероломного Витина, на дороги, полные разбойного люда, всякий стыд и страх утерявшего. Лихих людишек не боялся – от горькой доли в лес многие подаются, знамо дело ведь! Не разбойники, а так, смерды, одуревшие с отчаяния и невзгод.

Вон разорение кругом какое! Не успеет оратай землю вспахать, потом своим обильно поливши, да зерном скудным засеять, глядь, уж и домы его пожгли и ниву потоптали князья, друг с дружкой воюя беспрестанно. А ежели доведется урожай собрать, и то счастьем не назовешь. Неровен час вороги с лесу нагрянут, снова пожгут все дотла, в полон уведут семью мужикову, надругаются над женами и девами, отроковиц малых не исключая, землицу-полюшко вконец опоганят кровью безвинно пролитой и пожарищами смрадными. Так разве то разбойники, что от такой туги лютой на дорогу выходят с зачерствевшим от горя сердцем? Креста-то разве на ком нет?! Больше пугать пугают, сами на рожон лезут – смерти навстречу. Редко где безжалостные убивства подлинно злые люди содеют.

А пред боярином своим осторожничать пристало ли князю?! Не захотел выказать понапрасну недоверия, к себе зазывать властно. Старое поминать тоже поди хватит – пора переменить усобицу на согласие.

Страха же перед смертью не ведал Бречислав. Одному Господу нашему Иисусу Христу ведомы пути человеческие земные, и Ему же одному единому Отцом, пославшим Его в мир, доверены загробные судьбы небесные смертных человеков. Чему быть суждено – тому не миновать! Так и предки учили, а уж Бог не допустит пропасть безвинным чадам своим! От колыбели князь кметом сведомым возрос, воистину с конца копья вскормлен, под трубами повит, поседел уж в битвах и всякой смерти навидался... Коли же грешен невольным али вольным прегрешением, на то и воля Господняя в Судный день судить его, раба Божия, по делам его же... Вот и поехал, стало быть, сам к мятежному боярину своему, так вернее. Да и разве поняли б его, ежели стал бы за спины ближних и думных бояр хорониться, дела княжеские перекладывать на чужие плечи?

Нет, испокон веку так повелось, что властительский долг тяжек ответственностью. Пред Богом праведнее так и перед людом честнее. И умом, и сердцем радел Бречислав о земле своей. Не потому, что вотчина его была, дедом удел завещанный. А потому, что отчие заветы хорошо помнил и радетельным отцом людям своим себя всегда мыслил. Не тщеславия ради, а правды справедливой и порядка по закону писаному и по изустному обычаю. Если не он, то кто ж вступится за ратая-работника?

Поля другой год как потоптаны, иные давно незасеяны, избы сожжены, кругом поругание и разорение великое. То ляхи, то ятвяги, то ковуи из-под Киева прорвутся. И свои князья меньшие с боярами неугомонными кровавыми усобицами тешатся от зимы до лета. А из Степи, поговаривают, незваные гости опять под Киев, мать городов русских, зачастили, вот-вот объявятся и на Полоцкой земле. Догадываются вороги-нехристи, что меж князьями-братьями нет любви христианской и согласия, одна вражда лютая! Некому Полю отпор дать, как в славные былые времена. Нету силы единой!

* * *

Горьки были мысли Бречиславовы, ох как тяжки!

Когда за волком пустились все вдруг и случилось то страшное его исчезновение, не сразу князь отрешился от своих забот, не вмиг вообразил и уразумел всего. Но все, что содеялось вмиг пред очами их, поразило несказанно многих неробких. Того не изъяснить было никакими словами, не иначе как с оборотнем встретились!

Князю же мысль взбрела на ум нежданная: бьется он с ворогами и на запад, и на восток, терпит наглые боярские козни, а вот еще и сам Нечистый Враг княжий путь перебежал!

Плохое знамение! Где же зримый конец заботам и радениям русских? Кто положит предел сим тяжким испытаниям? Темные силы обступили Русь со всех сторон! Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси и сохрани землю Русскую! Святые угодники, вымолите своими благочестивыми молитвами мир на Руси! Пощадите Жаля и Карна, пращурами почитаемые, животы наши... Но взирает сурово Спас Вседержитель с небес на согрешивших русских человеков...

Ехали уже немало времени. Солнце поднялось в зените и отмерило всему окрест короткие тени. Становилось все жарче, под пологом леса не таилась более избавительная прохлада, и многим сделалась тяжела дорожная поклажа. У Свенельда, дядьки княжеского, воспитателя со младенчества, старого его дружинника, и у того выкатилась на переносье капля пота. Тяжко было коням под седлами – от попон подымался едва видимый пар, у иных несчастных и уздечка была уже в пене. Под одним молодым воем конь беспрестанно прядал и просительно оборачивался мордою к стременам, должно быть ссаднил крестец, седло положено бестолково, подпруги плохо подогнаны... Вон как погода разгулялась после полуночного ненастья!

Выскочившего из лесу волка увидел первым княжий тиун Олелько. Возбуждение его, нетерпеливо указывавшего на бежавшего краем поляны матерого зверя, передалось и коню – трехлеток под ним, седланный по-кипчацки, без стремян, так и закрутился на месте. Ехавший рядом с князем Ругволод уже снимал свой тугой лук и вынимал хладнокровно из сагайдака длинную стрелу. Тотчас же засвистели, заулюлюкали разом сгрудившиеся на тропе дружинники. Но волк вызывающе продолжал свой размеренный бег опушкой леса. Князь, до сей поры пребывавший в дорожных раздумьях и не отвечавший на разговоры спутников своих, велел наконец остановиться и разрешил тут же вызвавшимся охотникам броситься в погоню зверю. Дозорные, бывшие в более выгодном положении перед другими, тотчас же помчались наперерез, сминая высокие редкие цветы посреди густой травы. Но волк, казалось, и не изменил пути своего, словно бы дразня желавших настигнуть его. Тем, кто взирал на гоньбу со стороны, сделалось вдруг страшно...

* * *

Выждав, когда очередной всадник, придерживая над головой готовую распрямиться и больно хлестнуть по щеке разлапистую еловую ветвь, вступил на лесную тропу, он в тот же миг появился краем поляны. Кони ехавших шагах в двадцати прянули, неожиданно и напряженно дернув поводья, и седой дружинник, повернувшись широко всем телом в его сторону и указывая плетью, крикнул: «Кунинг! Смотри, волк!»

Он узнал Свенельда, княжеского давнего воспитателя: серебряная серьга, блеснувшая в косых, падавших сверху из-за деревьев, златых лучах, седые обвислые усы, спускавшиеся на грудь. Ненавистные черты лица супротивника заставили его сердце снова стучать в бессильной ярости. Как хотел бы он посчитаться с ним за все! Старый хрыч давно подозревает его, о многом задумывается не в меру, не достало только догадаться обо всем. И ведь не берут его никакие злые чары! Проклятый варяг, знает викингские заговоры от сглазу, наговора и прочего колдовства!

Оборотень готов был заскрипеть зубами от злости, в разгоряченном мозгу все помутилось, смешались мысли, проклятия, заклинания. И ему было теперь неимоверно жарко и тяжко – открытой пастью он жадно на бегу хватал воздух. Диавол их все забери! Зачем упустил случай ночью?! Все проклятая гроза! Теперь же времени осталось ужасно мало: едва солнце достигнет самого зенита, и иссякнут его страшные чары, ослабнут сила и воля...

На тропе засуетились. Ехавшие впереди сгрудились, задние припустили коней, и сам князь уже поворачивал поводьями своего иноходца, привстав в седле.

Оборотень метнулся к ближнему краю поляны и, дерзко дразня этих людишек – да иного пути вперед уже не было – побежал быстрее, стараясь слиться с так и мелькавшими бурыми обомшелыми стволами, едва углядывая происходившее бок о бок его. Ветер засвистал ему в уши...

От окружавших князя людей оторвались трое, гикнувши на вес лес, бросились наперерез ему, нещадно вытягивая коней плетьми. Того и гляди, нагонят!

Чуть разворотившись назад – всем негибким телом, тяжело и резко, до хруста в загривке, наперекор волчьей природе теперешнего своего состояния, – он увидел, как кто-то из догонявших уже свесился в седле и занес для удара арапленик. Словно жалкий раб он сейчас получит оскорбительный хлесткий удар бича?! Зачем он решился-таки теперь только испытать могущество своих чар и безрассудно напасть на них? На что рассчитывал, обезумевши от ненависти? Несоизмеримы показались вдруг ему силы его и этих презренных людишек: они едины – страх и возбуждение охотницкого куража сплотило их, он сам невольно способствовал этому!

Но что-то еще более всесильное останавливало его и единым незримым мановеньем разрушало его колдовскую власть над ними. Крестная сила?! Но ведь он служил своему Повелителю и молил Его о помощи не менее ревностно, чем молили о милосердии они своего Бога?! Как же так, почему Диавол отступился от него в эту минуту?! Глаза Оборотня налились кровью. Обида и злость – невыразимое никакими словами несказанное озлобление на Бречислава и всех других его спутников, на себя, совершившего в чем-то непоправимую ошибку, на весь белый свет – застили ему взор. Так будь же они все прокляты! Напряженный ток крови застучал под черепом, сознание помутилось.

Тот же час все мелькавшие предметы окаймились пламенеющим ореолом, а очертания толпящихся вкруг деревьев расплылись в пестрой круговерти. Чуть впереди испуганно и возбужденно всхрапнул конь. Исходивший от шкуры отчетливый дух страха, перемешанный с резким запахом конского пота, заставил ноздри Оборотня нервно и ужасающе раздуться. Впиться бы ему во вздувшуюся вену на шее, повалить тяжелым ударом когтистой лапы на траву и разодрать одной безжалостной хваткой вздымающееся в храпе теплое брюхо! Он едва не вообразил упоенно вкус горячей крови...

Настигавший гул копыт обрушивался уже на него сзади и справа, заставил все же его оторваться от спасительной кромки поляны, против воли прижимая к скакавшим совсем рядом слева. Привиделось даже, что блеснуло узкое хладное лезвие меча, занесенное было над ним. Он сбирал все свои силы, стараясь уйти от погони – о противоборстве теперь не могло быть и речи – призывал из бездн дьявольской памяти ужасные слова самых страшных заклятий. Но ненависть мешала, путала взбешенный ум. По взмокшему колючему загривку зверя нещадно катился пот, быстро и тяжко вздымалась от бега грудина, глаза застилало алое марево – злость и жар солнца. Смешавшись, они сжигали совместно все беглые мысли.

Подавшись влево, а потом вывернув резко и неожиданно к лесу, он уже было торжествующе предчувствовал избавление, как вдруг внезапный страшный удар ожёг его...

* * *

Только когда и сзади возникла близящаяся погоня, волк метнулся вправо и замелькал, петляя между ближайшими деревьями. Опытный и расчетливый Свенельд скоро оказался-таки впереди всех и, предугадавши бег матерого зверя, поворотил коня своего от лесу ровнехонько наперерез тому. И точно, волчище, полагавший проскочить было промеж не ожидавших такой дерзости преследователей и потому выбравший разумно именно этот последний путь спасения, вдруг возник перед копытами Свенельдова коня. Ощеривщись жутким образом, припав угрожающе к сырой земле, громадный зверь готовился к страшному отчаянному прыжку, но тут и настиг его жестокий удар преследователя.

Никогда не знала досадной неудачи твердая рука Свенельда, сколько врагов в битвах и разных схватках встретили свой смертный час под тяжелым мечом варяга! Никто не уходил невредимым от его беспощадно жалящего лезвия – ни бойцовской удалью, ни наговорами да заступничеством богов своих, как в обычае то у лесных суровых пруссов или же у степняков и хитрецов ковуев, ни увертками, как то в привычках язычников ятвягов со жмудью. Но на сей раз то ли верный расчет изменил стареющему Свенельду, то ли что иное вмешалось: волк успел все ж таки увернуться, и удар пришелся вскользь, перерубив лапу взвывшему зверю.

То, что произошло вслед этому всему, было столь немыслимым и жутким непонятностью совершившегося, что поразило не одного Свенельда, но и всех преследователей и наблюдавших за погоней с тропы остальных. Матерый грузный волк, извернувшийся из-под копыт коня, но настигнутый смертельным, казалось, ударом Свенельда, лишь хрустнул злобно челюстями, затем вдруг кувырнулся тяжело через голову и, ударившись гулко об земь, исчез совершенно. Как будто не было его ни прежде, ни в сей поразительный миг! Чудесное избавление зверя – без сомнения оборотня! – от погони повергло всех в неописуемый ужас... У всех на устах было одно и тоже страшное слово: оборотень!

* * *

Внезапный удар ожёг его. Безжалостное лезвие обрушилось на Оборотня. И тогда, собирая последние силы, еще клокотавшие в его черной душе, он успел призвать в помощь себе тайные великие чары. Но не сумел все же уберечься меча. Однако же жестокий удар, хвала Диаволу, пришелся лишь по лапам, внахлестку.

Чудная вышняя воля властно установила незримый предел его колдовскому могуществу. Чьи-то неведомые, недосягаемые его уму совсем иные слова другого заклятья тяготели над проклятым лезвием; покорные ему прежде адские формулы оказались бессильными. Его воля натолкнулась на невидимую крепкую стену противного его собственному чернокнижию, чуждого чьего-то светлого всемогущества.

Дикая боль и вид показавшейся тотчас же крови отрезвили его разом, и нужные жуткие слова самых черных заклятий сами собой явились в распаленном мозгу. То был отчаянный миг: еще немного, и в другой раз – быть может последний! – настиг бы его убийственный удар. Но оборотень сумел упредить человеческую руку и на сей раз снова отвести от себя карающую длань Судьбы.

Перекинувшись через голову, уже полузверь-получеловек, он гулко коснулся земли с последним словом заклятия и пропал совсем с глаз преследовавших его. Как ненавидел он их, оставшихся посреди лесной поляны, обескураженных произошедшим, но упрямо готовых к схватке с неведомым!

Все разом решил последний единый миг. В мутном кроваво-красном мареве чародейского своего взора Оборотень с лютой ненавистью и содроганием успел узреть расплывавшиеся очертания людей, осенявших себя крестным знамением, зыбкий облик кого-то одного из них, творившего скороговоркой молитву, и напоследок – нестерпимое сияние нательного креста из-под расстегнувшейся на чьей-то широкой груди кольчуги.

Адская душа его содрогнулась пред сим чудесным видением Животворящего Святого Креста...

В сей же час оказался он в своих палатах, изнемогающий от злобы, усталости и крови, не перестававшей литься алой струею. Кликнул гневно гридней. Расторопный холоп вбежал на голос его, но он зло толкнул того изукрашенным сафьянным сапогом в грязи – от безоглядной погони по мокрой траве – и молча, скрипя от невыносимой боли зубами, указал на страшную рану – перерубленную кисть. Едва сдерживая ее здоровой рукою, глухо, но внятно повелел призвать тотчас же других в помощь и скорей принесть его особенный черный сундучок. С испуганным взором слуга бросился стремглав за снадобьями и людьми.

Оборотень устало откинулся на высокую резную спинку кресел. Платье его было взмокшим, местами порванное по швам, местами потемневшее от бурой, уже запекшейся крови, по телу пробежал озноб, члены тряслись противной дрожью, увечная рука ныла и, казалось, горела точно адским пламенем.

Он поднял отяжелевшие веки и жадно впился безумным взором в литой, злаченой меди чужеземный мистический символ – перевернутую звезду о пяти острых концах – посреди противоположной стены горницы и начертанные понизу, как бы бегущие сами собой, пламенеющие неведомые письмена...

* * *

Тем временем день клонился к исходу, уже давно как дружинники Бречиславовы, напрасно поломав головы над чудным происшествием и горячо и шумно переговоривши все, что взбрело каждому на ум, подивившись не раз еще увиденному, успокоились и продолжили путь свой.

К вечеру въехали на широкий боярский двор: богато, не по месту и не по совести богато жил Витин! У князя Бречислава хоромы хуже, скуднее имение, а боярин богатством в глаза тычет! Не стыдится ни молвы, ни Бога не убоится! Глядели возмущенно дружинники, дивились и ворчали промеж себя.

Бречислав же не завидовал, не в его образе было чужое довольство подсчитывать, свое житье с чужим соизмерять: скарба нажитого на тот свет не заберешь! Ибо сказал Господь наш Иисус Христос ученикам, а апостолы те простые истины миру разнесли: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; Но собирайте себе сокровищ на небе... Ибо где сокровище ваше, там будет сердце ваше». Истинно, истинно так! А уделом своим князь по праву володеет, по заведенному издревле порядку, дедовскому установлению и по Божьему согласию. Земле служит Бречислав, а не она ему с людьми! Он поставлен блюсти порядок, боярскую спесь обуздывать, смердов от бунта неправедного удерживать, защищать сирот и вдов от притесняющих их, купцам и ремесленному люду способствовать в делах их на благо всем, Церковь укреплять, черноризцев с белым священством да иерархами мирить. Коли зачнут иной раз споры книжные так, что до паствы нуждающейся в наставлении и слове добром и дела им нет! Кто мечом хранить мир и землю Русскую от ворогов обязан, кто землю пахать должен, кто Слово Божие призван нести в чистоте духовной.

Пред Богом всем ответ держать предстоит!.. Вон, у Витина холопы по двору бегают, суетятся, их не назовешь иначе: страхом – не совестью живут. От господина же их неправедного, о Боге не вспоминающего, подлый норов и неправедные обычаи!

Пока запирали за ними высокие тесовые да тяжелые ворота, на крыльцо вышел сам хозяин. В шубе, парчой заморской крытой, накинутой едва на плеча, поеживаясь в вечерней прохладе, отчего-то болезненно морщился. Ступеньки заскрипели: Витин неторопясь сходил навстречу к Бречиславу, не держась за точеные перила, заметно осунувшийся. Настороженно смотрел исподлобья, не лицо – личина! Улыбался сквозь зубы как-то недобро, ровно наперекор чему думал свое. Чуть кланялся – едва заметно, руки же под шубу так и прятал.

А заметил все ж князь: шуя не в рукаве, потому как повязана! Холстинные пелены свежие, снадобье какое-то сквозь них проступило-просочилось, недавно накладено на руку-то! Неужто снова из смуты давеча вернулся, ведь обещал же дружину удалую распустить?! Или по дорогам боярин с холопами своими бесстыжими промышлял опять разбойным делом? Ох, боярин!

Руку, увечье и Свенельд тотчас же приметил, князю Бречиславу кивнул со смыслом, после головой покачал. Свенельд – старый да сведомый кмет, если уж выглядел руку-то, значит верно – рана! Не иначе как Витин за оружие брался, не ножичком же засапожным баловался, остругивал что!

Впрочем, никого из дружинников боярских на дворе видно не было. Да мало ли где руку зацепить можно!? Хоть на охоте, к слову сказать... Кто ж только в такое горькое времечко станет такими забавами тешиться?

Витин зыркнул на слуг, один из отроков подбежал расторопно к княжескому стремени, помочь с коня сойти. Но Бречислав недовольно отстранил его перчаткою, не любил подобного угодничества, да и не стар еще и не грузен вовсе, забота напрасная! Легко соскочил сам, проминал уже в мягкой траве затекшие ноги, пошел быстро навстречу Витину. Без лукавства протянул обе руки ему – християнски прощая неверного боярина. Уж сколько вреда причинил и земле и ему, князю, а не держал зла на боярина. Ведь умней прочих Витин, глядишь, образумится, думал Бречислав, верил в лучшее. Всходя на крыльцо первым (гостя боярин вперед пропустил, по обычаю все же ниже ступенькою вставши), Бречислав однако не утерпел, и, поворотившись дружелюбно к нарочито отставшему из показного почтения Витину, спросил про руку.

Ответ удивил князя несказанно: не скрыл боярин, повинился Витин, что от меча рана, но более ничего не прибавил и, замолчав вдруг недобро, глянул дерзко и зло в лицо князю. И почудился на короткий миг Бречиславу изумляющий нечеловеческий, кровавый блеск в боярских глазах, дохнуло как-то вдруг незнаемым, звериным! Не по себе стало князю, невольно крестным знамением осенил себя едва заметным движением руки, защемило тревожно под сердцем. С тем странным чувством и в гридницу взошел.

Скрипнула вдруг позади посильнее под хозяином половица, не видел Бречислав – и никто не успел увидеть! – как исказилось лицо боярина зверской дикой злобой при сем, как отшатнулся внезапно Витин на перила, и сверкнули страшно его горящие, точно у дикого зверя, глаза...

* * *

В тот же год, как сжали хлеб, и в аккурат на Федора Студита расхлябанные дороги подмораживать стало, половцы паганские опять нарушили мирный уговор.

Великий князь киевский просил полки собирать к Вышгороду, совместно обидчиков из Земли Русской выбить в Степь обратно. Сам же выступить не мог, занедужил нечаянно, да и опасался новой крамолы, едва замирившись летом со своими взбунтовавшимися киевлянами, не хотел оставлять без присмотра стольного места. Потому прислал Никиту Кречета воеводой – над всеми стягами начальствовать. Многие князья обещались быть, и Бречислав стал было готовиться в неблизкий поход.

Да пришла беда – отворяй ворота! Из лесов жмудских литовцы вдруг в набег снова отважились. Запылали опять окраинные туровские села с выселками. Пришлось укоротить норов соседям-нехристям.

Литовцы же, обманувшись легкой добычею да лихою победой над беззащитными мужиками, не ждали ответа так скоро: как ударил князь, побежали вспять, рассыпавшись на отряды по родам и теряя обозы с награбленным добром. Трудно уж было заставить их и бой принять – так спешили уйти! Но иные их них отважно дерзнули-таки испробовать мечей Бречиславовой дружины.

Одна такая стычка стала последней для храброго князя – не уберегли Бречислава ближние бояре со старыми дружинниками, Свенельд же горше всех себя корил. Непостижимая смерть выпала Бречиславу...

Беды особой никто не чаял тогда. В скольких сечах уцелели Божьим заступничеством да уменью ратному благодаря, и эту выдержим-де без урона. Пасмурным полднем настигли ворогов, после короткого яростного боя погнали их, избивая жестоко, все дальше из родных русских пределов. Литовцы и не думали стоять накрепко – надеялись в ближнем урочище укрыться.

Отрезая путь беглецам, Бречислав с немногими поспевшими за ним воями бросился к темному лесу, вся дружина остальная особо не отставала – так, на лишний перемет. Всегда разумно пренебрегавший опасностью, князь знал, тут и полдела нет против настоящей битвы. Литовцы отбивались, злости особой ни в ком с обеих сторон не было, Бречиславовы люди для острастки нахального соседа старались урок покрепче задать, чтоб неповадно другим было.

Но не потеха ребячья – туга военная без жестокой крови и убиенных не бывает! Падали наземь с коней там и сям и свои, и чужие. Души христианские и иные на небо отлетали, оплакивать товарищей в пылу сражения и то некогда было. Вкруг Бречислава звон харалужный стоял, трещали щиты червленые. Уже пробивались на подмогу к нему матерые дружинники, и Свенельд спешил, прорубаясь тяжелым варяжским мечом своим. Как вдруг конь под князем метнулся нежданно в страхе, шатнулся неловко в седле князь, и вот уже занеслась над ним чужая литовская сабля, а потом и рухнул князь через мгновенье поверженный насмерть – прямо в глазах отчаявшихся спасти его воев своих.

Никто толком не видел всего, что приключилось за миг перед тем, но что-то смутное и грозное померещилось вдруг приблизившимся к тому горькому месту дружинникам. Никто не мог узнать теперь и того престранного события, что в сей жестокий, погибельный миг привиделся изумленному Бречиславу посреди кровавой схватки возбужденный громадный волк, припадавший на переднюю лапу. Бросился лютый оборотень без опаски под копыта княжескому коню и ощерился злобно и страшно.

Видение было то или нет, не успел умом князь понять всего до конца, но испуганный конь дернулся в сторону невовремя. Настигла храброго Бречислава нелепая смерть от случайного, отчаянного удара уже поникшего было духом врага-литовца...

* * *

Вскорости позже зимой, после Святок, оплакавши любимого князя, преставился старый Свенельд. После той горчайшей по утере схватки, когда погиб Бречислав, Свенельд стал угрюм и даже подозрителен, скрытен, чего за ним никогда прежде не водилось. Затевал все какие-то странные разговоры об оборотнях, по своему свейскому обычаю называя их вервульфами, стал водиться с кудесниками, у знахарей пучками целыми травы брал особые – от дурного глаза оберегался.

До сего самого времени упрямый Свенельд поклонялся упорно дедовским истуканам варяжским – сколько ни корил его князь языческими заблуждениями, а тут под старость решился в одночасье Святое Крещение принять. Выспрашивал мнихов из Лавры про молитвы вечерние и покаянные, про поклоны Спасителю и заступникам пресвятым, о крепости заступничества Милосердной Богородицы. В истинное ребячество едва не впал (было б то смешно, кабы не было горько!): спать ложась, всегда теперь обнаженный меч свой рядом клал и литого серебра увесистый крест.

Был с виду еще крепок и дюж, но видать подошли все ж отведенные свыше сроки старому варягу! Умер неожиданно, дворня и угадать такого исхода не могла. Весь Божий день хлопотал о чем-то, с вечеру еще держался молодечески, здоров и спокоен был, с ученым греком, из Киева зашедшим, долго беседовал о премудростях Святого Писания, в ладанку просил его какую-то особую молитву на ленте вышитую подарить. А утром нашли бездыханным – с лицом, сведенным невыразимой мукою...

Когда укладывали в гроб Свенельда, стали разгибать согнутый и закоченелый кулак (и обмывавшие старика не смогли распрямить!) – негоже на тот свет человека, Божье созданье, в суетном беспокойствии снаряжать, с печатью гнева – еле разогнули! Распрямили закостеневшую хладную, некогда сильную, длань его, ажно ногти поломались, до синевы впились, а в ней был клок волчьей шерсти! Стали гробовую домовину водой святой кропить – едва свечи по всей церкви не загасил незнаемый ветер, невесть откуда взявшийся в Божьем храме. А волчья метка вдруг вспыхнула синим страшным огнем и брызнула смрадными дьявольскими искрами в лица отпевавших Свенельда друзей. Ежели подняли б они в тот миг горестные взоры свои от гроба со старым товарищем, то непременно узрели бы явившийся вдруг во мраке церковного придела, точно из адской тьмы выступивший злобно ухмыляющийся образ Оборотня Витина.

Сам же мертвец, как то почудилось многим, бывшим на ту пору во храме, будто вздохнул тяжко и будто бы хотел перст поднять укоризненно. Словно предупредить о чем желал былых сподвижников Свенельд...

 

Вторая часть рукописи.
Предуведомление Сочинителя,
Данилы Алексеевича.

Что ж, милостивые государи мои, вот и конец одним баснословным преданиям об Оборотне (а что до других, поскольку и оне известны вашему покорному слуге, то извольте повременить!). Что сумел, исхитрился, то и собрал изо всяких изветшавших книжных собраний вам, господа, на потеху и для размышления! Не стану скрывать – присочинил кое-что, дабы поскладней вышло. Сие дозволено нынешней литературною модой: вычитал где-то в альманахах столичных, как ловко выразился один пристрастный критик, «сперва повествователи наши байроничали без раздумья, а теперь вальтер-скоттничествуют с важностью».

Что касаемо невероятного самого оборотничества, так приходилось о сём странном предмете читывать в новейших ученых книгах. По большей части англичане все нынче любят рассуждать о заповедных прежде предметах, материалистический взгляд, говорят, потребен для окончательного изъяснения неизъяснимой природы Божьего мира! Вона куды хватили! Так вот, уверяют, что есть такая болезнь – волколакством именуемая. Сонамбулизм, сопряженный с повреждением рассудка, как утверждают ученые медики, способствует особым разрушительным метаморфозам в организме. Несчастные возбуждаются мрачными фантазиями, воображают себя меняющими богоданную человечью природу на звериный облик; видят, точно во сне, будто волками могут оборачиваться, в лунные ночи покидать свои узилища и рыскать по вольному свету в волчьей шкуре. Те же мудрецы-англичане (чай, токмо что и делают, попивают свои портвейн да грог, газеты почитывают и философствуют от завтрака до ужина) выдумали сии прихотливые и болезненные фантазии вылечивать ледяными ваннами и горькими пилюлями!

Недуг – он и есть недуг, при надлежащем милосердном уходе и правильно составленных снадобьях многое можно излечить в ослабшем организме. Ну а ежели душа заболела? Ежели взаправду кто оборотнем способен делаться оттого, что повелся с нечистою силой? Ведь сколько в народных сказаниях и в придуманных известными сочинителями книжках про то историй существует! Что тогда скажут в ответ ученые умники?! Все ли наука оправдать может? Вот то-то и оно, что лучше промолчим и не станем предаваться бессмысленным спорам! Ибо человек полагать полагает, а располагать волен один Господь!

* * *

Поведаю уж вам и другое предание, поновее. Оно и вовсе не успело сделаться баснословием и обрасти немыслимыми выдумками по причине того, что свежо еще и так сильно затронуло умы уездных празднословцев, что только об этом и судачили на всех наших уморительных деревенских ассамблеях. Я же знавал многих, кто водил близкую дружбу непосредственно с героем сей приключившейся истории и клялся мне притом, что все пересказанное – доподлинные события. Надобно прибавить, что с печальным концом этой истории окончились и уездные наши страсти, враз пресеклись, неслышно стало никаких иных упоминаний об Оборотне во всей округе...

Стало быть, на то и воля Божия! Мудрое Провидение само поставило долгожданную и необходимую точку в затянувшейся порядком драме...

Дабы расцветить немного и оживить тем самым уездные сплетни, я позволю себе предложить вам, милостивые государи, читатели мои, и самим поучаствовать в сей истории. Потрудитесь вослед моим подсказкам многое из читанного вспомнить, да где самим домыслить, тем временем будут вам представлены персонажи действа и автор ознакомит публику с необходимыми сведениями из жизни своих героев и характерами их.

Что же готово нарисовать ваше воображение? Что надобно? А вот хотя бы, к примеру, сказать: изрядно обставленную гостиную, непременно со штофными обоями в мелкий цветочный рисунок либо же изукрашенные крупными розовыми венками вперемешку с Амалфеевой козы рогами изобилия, с жарко натопленною изразцовою печкой-голландкой наместо полагающегося по антуражу аглицкого камина. Анфилады полутемных комнат с затейливым дубовым паркетом, набранным искусной рукой неведомого крепостного мастера, с распахнутыми белыми резными дверями, с тускловатыми окнами, выходящими в запущенный старый сад...

Никоим образом не обойтись без других обязательных и красноречивых примет таковой обстановки: старинных портретов в потускневших золоченых тяжелых рамах, мухами обсиженных застекленных шкафов красного дерева, в коих едва заметно посверкивают вызолоченые обрезы дорогих солидных фолиантов, и на них – тисненые буквы мудреных заглавий…

Поди еще что позабыл упомянуть? Откроешь иную книгу – а там таковые картины, что узнаешь с первого же слова, будто бы из романа в роман, со страницы на страницу перекочевывают безо всяких перемен, точно сочинители поклялись друг другу в исправном следовании одному кем-то из них учрежденному образцу... Ладно уж, не стану более злоязычествовать над нынешними романами. На то есть журнальные зоилы. Критики-то наши больно любят находить погрешности слога и готовы самый замысел поправить автору, да так, что родное детище не признает никто после сих поучений! Так они непременно все разберут пристрастно, рассудят все, что ни есть в ином сочинении не по их мнению, притом так изрядно судить станут, что господам-романистам остается только камень себе на шею вздеть да и в пучину вод бултыхнуться...

Так вот вам без обиняков начало подобного романа, для коего предлагал я вообразить самим приличествующее ему обрамление!

 

История о помещике Туркове-младшем

«А знаете, Игнатий Иванович, ведь почекуевские мужики опять-таки видели этого волка на сенокосе! Уверяют, что точно он, ошибиться, дескать, никак невозможно. Запомнили, мол, хорошенько – матерый волчище и приметы видны особые, редкие, никоим образом с другим каким зверем спутать нельзя!»

Так говорил молодой румяный помещик, потягиваясь развязно в креслах и скрипя при этом добротными модными охотничьими полусапожками, шитыми на шотландский манер – с мягкими же и подворотами рыжей замши. Как всякий, по его заявлениям, настоящий и завзятый охотник, он был большой любитель подобных тем.

Во всех беседах, где бы то ни случалось – за сугубо мужским ли вистом, подле взмокших от танцев барышень на балах деревенских, посреди ли ярмарочного шума, окруженный цыганами-лошадниками, у тетушек ли пожилых за чинным чаем в гостях – он всякий раз вспоминал совершенно невероятные и дух захватывающие истории, всякий раз стараясь произвести выгоднейшее впечатление не столько собственной изобретательностью в сочинительстве оных, сколько непринужденным напускным хладнокровием. Посему был до развязности боек, говорил обо всем, что не касалось охотницкой страсти, несколько небрежно. Одевался исключительно так, что можно было принять его за лихого егеря, но никак не приличного барина.

Облик прирожденного охотника, а точнее, тщеславное желание щегольнуть подобной маской, предполагали еще показное презрение к прекрасному женскому обществу. Но по причине своей цветущей молодости холостяцкий образ жизни изрядно тяготил его; нескрываемый интерес его ко всем мало-мальски приметным уездным невестам был хорошо известен наблюдательным матушкам; потому ему плохо удавалось изображать требуемое равнодушие.

В такие трудные минуты слабая душа славного молодого человека раздираема была несказанными противоречиями. Он был не в силах тогда совладать со своею искательною и страстною натурою, жажда быть непременно любимым и достичь хоть когда-нибудь (а лучше – поскорей!) счастья одолевала его мысли. Сердечные желания, питаемые тайными надеждами, в такие минуты совершенно подавляли в нем молодеческую браваду – желание слыть первым в уезде бравым охотником.

Но на сей раз собеседник его был степенный богатый сосед и изумлять его физиогномическим маскарадом не было никакой нужды. Того и гляди, прослывешь дураком. Потому герою нашему было весьма неловко от затянувшейся, похоже, некстати начатой беседы. А кроме того разговор их неожиданно принимал прелюбопытный оборот...

* * *

Молодого румяного помещика звали Турковым, кажется, Алексеем (отца его я не имел чести знать, а с дедом со стороны матери в молодые годы водил дружбу), и лет ему было от роду не более двадцати. Воспитанный учителями из французских парикмахеров да парижских прощелыг, невесть как оказавшимися в нашем Отечестве и беспечно бросившими собственное, он и сам имел об отеческих традициях представления самые скудные.

Русскую старину почитал невежественной эпохой баснословного царя Гороха, об обычаях и поверьях предков знал ничтожно мало и не задумывался, в молитвослов заглядывал редко, но вместо этого почитывал время от времени новомодные книжки мартинистов. Зато изрядно был осведомлен в устройстве чужеземных шумных народоправств вроде британского парламента, революционного французского Конвента и даже историками выисканного древнеисландского тинга. Заучил кичливые европейские династии, а, к примеру, об Ярославе Мудром или же хоть Святополке Окаянном ничего не слыхивал.

Науки постигал мимоходом – под надзором заезжих профессоров иноземного любомудрия и бесполезной для занятого человека науки изящного. Твердо заучил ненужные сведения об природном магнетизме и даже умел проделывать показательный на сей счет опыт с янтарным мундштуком и боками пригревшейся у ног испытателя собаки. Имел понятие о меланхолии и истинных причинах английского сплина, разумеется, отличного, на его взгляд, от русской хандры (роман нашего первого поэта бедный Турков так и не прочел!). Но ничегошеньки не понимал в сахароварении и устройстве водяных мельниц, исправно кормивших окрестных помещиков и зажиточных поселян.

Большую же часть отроческого времени герой наш, как и подобает недорослю дворянскому, гонял голубей на отцовской голубятне и украдкой постигал удивительные таинства женского естества в девичьей и в сенном сарае. Служить Турков не служил – по причине какого-то диковинного, совершенно неизвестно бессильным в сем случае медикам, и плохо излечимого внутреннего недуга. Да и сердобольная матушка его решительно была против воинских тягот. А поскольку родственные связи не позволяли определить любимое чадо в гвардию, либо же в какое-нибудь теплое местечко при штабе, то сделала все для себя возможное, дабы великовозрастное дитя избавлено было раз и навсегда от армейского мундира и нумерованной фуражки.

К учению дворянскому и делам статским он оказался точно так же не особенно охочим. Потому как только батюшка его, вопреки матушке настойчиво понуждавший окончить университетский пансион, нежданно скончался, молодой Турков тотчас же воротился в родные деревенские пенаты – под крыло к матушке, к любимым голубям на голубятне и батюшкой еще взращенным отменным борзым на родовой псарне.

Теперь на нашем герое был темно-зеленый архалук, а полноватые и весьма полнокровные щеки его подпирал туго обвязанный вкруг шеи темный же шелковый галстух. Выбившаяся манишка была тонкого голландского полотна в какую-то немыслимую мелкую серую крапинку, а от средней пуговицы – помимо серебряной цепочки брегета – к поясу тянулась бронзовая цепочка от охотничьей лядунки.

От французов, говорят, вновь докатилась до наших медвежьих краев мода на романтическую томность, а от англичан – манера одеваться подчеркнуто просто. Что ни уездный денди, так вылитый британец: то удивительные канифасовые панталоны в шотландскую клетку, то нарочито мешковатый сюртук, какой нашивал, судя по журнальным иллюстрациям, байроновский Чайльд Гарольд, то соломенный боливар, какие у нас под видом малороссийского убора носят разве что старые сторожа на сельской бахче. А то еще выдумали какой-то «спорт», даже скандальный их пиит лорд Байрон, сказывают, увлекся кулачным боем; морды друг дружке, стало быть, бьют – вроде по правилам. Ну в точности, как наши мужики на Святках за деревней на речке привыкли сходиться: и стенка на стенку, и по одиночке – сосед против соседа, кум супротив свояка.

Фигура гостя в нелепом костюме раздражала вельможного хозяина, он привык ценить превыше всего достоинство старинного барства, а не заемные привычки иноземных петиметров...

Граф Игнатий Иванович Волховитинов был сухопарый величественный старик, сохранявший, невзирая на возраст, завидную крепость здоровья и физическую силу. Если б не широколобое лицо его с нависшими косматыми неприятными бровями и какими-то отталкивающими, с мерцающей желтизной недобрыми глазами, осанкой своею и уверенными манерами он годился бы в образцы увядающей мужской красоты прежнего века.

В сей славный век бесстрашных мужей брани и вельможных императрицыных фаворитов многие вознесены были самою судьбою и екатерининской волей едва ли не на пьедестал Истории. С иных счастливцев лучшие ваятели, российские и иноземные, статуи мраморные высекали, уподобляя образы их достославным эллинам и римлянам.

Но Фортуна – переменчивая девка, но наш славный государь-устроитель Петр Великий говаривал, что блажен тот, кто ее, промеж нас убегающую, за власы ухватит. Покойная государыня-матушка, уверяют, окончила свое великое поприще в отхожем месте – на горшке померла. Любимцы ее спились и кончили дни свои в безвестности; один даже с ума сошел, в буйстве с ним и в здравом рассудке никто сладить не мог, а тут и вовсе отступились, забросили да забыли... Вот как бывает!

Да что это я отвлекся назидательными экскурсами в историю?! Пора доканчивать наше повествование!

Об Игнатии Ивановиче ходили пренеобыкновенные слухи. Поговаривали, будто бы путается с нечистой силой, знает травы особенные и наговоры, составы всякие да зелья варит, из-за реторт колдовских порой неделями не вылезает. Что лет ему неизвестно сколько. В уединении век коротает, об родне его никто не слыхивал, о друзьях-товарищах сам никогда не упоминал. Что лошади не выносят даже одного его присутствия, беспричинно отказываются идти под седло и весьма неохотно – в упряжку при нем. Что собаки его не жалуют, равно и он их. Что обширнейшее имение преступлениями и злодействами нажито, что богатства неправедного его еще более по кладам запрятано.

Слухи ходили и того невероятнее, верить им было немыслимо и противно здравому смыслу. Впрочем, люди вообще склонны верить самым странным небылицам и выдумывать едва ли не на пустом месте много лишнего про того, кто сильно выделяется среди прочих и превосходит равных себе. Тут уж злые языки воистину пострашнее пистолетов! У нас в свете не принято прощать дерзостного стремления быть хоть в чем-то и хоть как-то выше других. Меж тем все только и норовят опередить ближнего и преуспеть в любом пустяке!...

Старик Волховитинов же вовсе не принадлежал к злополучному разряду прочих, напротив, выделялся как бы изначально всем своим обликом, образом жизни. Как занесла его судьба в глухой уезд, никому неведомо было! Был он и впрямь страшно богат, доходные обширные имения имел еще в каких-то губерниях; деньги давал в рост, с должниками не церемонился и никому не простил ни единой копейки. Был он точно невероятно крепок и силен для своих видимых лет; росту большого, старость не сгорбила его могучей спины, узловатые, жилистые крупные руки его больше походили на лапищи. А уж как глянет исподлобья, душа в пятки у иного собеседника ускочит!

Кажется, вскорости после Манифеста о жалованных вольностях дворянских вышел он вчистую в отставку и поселился в своем имении в нашем уезде. По какой части – военной ли, статской придворной – прежде служил, в каких чинах пребывал, того сказать никто не мог. Друзей у него не было – слишком уж существенной была разница в возрасте и положении с небогатыми соседями, а из Петербурга его никто не навещал и письмами даже не тревожил. Очевидно, старые товарищи его, ежели они и водились прежде, сошли давно в могилу, а старый граф все тянул свой нескончаемый одинокий век.

Занятий и склонностей он был точно престранных: увлекался чтением старинных алхимических трактатов, просиживал частенько по ночам возле тиглей и реторт. Никогда не ездил и в прежние годы верхами, и под старость тем паче, псовой охотой не баловался и собак, сказать по правде, отчего-то терпеть не мог до бешенства!

В обращении с ближними и чужими был одинаково резок, до несправедливости пристрастен к мимолетным упущениям окружающих. Молчалив, всегда хмур и насуплен, а ненароком рассердить его бывало – упаси Бог! Неудивительно, что его побаивались не только натерпевшиеся от волховитиновского крутого норова многочисленные крестьяне, но и окрестные соседи.

Но простодушный Турков, рожденный в скептический век и взращенный на мудреной немецкой натурфилософии, привык смотреть на вещи просто, явления природы и побуждения человеческой натуры склонен был объяснять прямолинейно – заученными выкладками из всевозможных писаний иноземных и своих, доморощенных наставников.

Да уж, ученостью нас не обморочишь, это точно! У нас две крайности. Либо человек – дремучий дурак, и тогда надолго, если не до могилы, никаким обухом не перешибешь, никаких плодов просвещения ни за что не заставишь употребить хоть из интересу. Либо – невыносимый умник, которому непременно горе горькое от большого ума светит, на роду написано сделаться горьким пьяницей, не то язвительным сумасбродом и отчаянным вольнодумцем (что, впрочем, все едино на Руси!). К счастью, бедному Туркову Господь большого ума не дал, учености заметной горе-учителя привить не сумели, к наливкам он не успел пристраститься по молодости лет, а бургундскими винами отродясь в нашем уезде не торговали. Стало быть, пребывал наш герой пока в здравом рассудке, но в полной уверенности в собственной непогрешимости.

К старику Волховитинову Турков наезживал почаще других и даже уверял простодушно, что приходится ему каким-то внучатым племянником со стороны собственной троюродной тетки по линии прабабушки покойного батюшки. Как говорится, седьмая вода на киселе. На всякие пересуды о волховитиновском нраве спешил прибавить догадки от себя, соглашался охотно с мнением, что взгляд старика точно тяжел и неприятен, но не лишен прямодушия, и есть даже какая-то обворожительная властность во взоре. Болтал и про многое другое в его привычках.

Отчего граф терпел молодого соседа, сказать трудно...

* * *

Молодой человек, почитавший занятие охотника превыше всех прочих мужских забав на свете – Турков (мастак был беседы беседовать!) – продолжал между тем свой удивительный рассказ. Видно было по всему, что он сильно занимал его воображение.

А вельможного вида хозяин пока ничем не выказывал утомления беседой и даже со снисхождением внимал завиральным сообщениям гостя.

«Сказать Вам еще, я, конечно же, почитаю это за бессмыслицу, но мужики верят по невежеству своему, – Турков при сих словах даже подался несколько вперед из кресел и до неприличия приблизил свое лицо к каменному лицу старика, – верят, глупые, что этот волк, о коем я Вам собственно и рассказываю, будто бы есть оборотень! Будто сами не раз сталкивались, знают-де... Ну что сказать на такое! Одним словом, темны-с! А все мы разлагольствуем о естественных правах, о прирожденном равноправии и одинаковости человеческой природы вопреки установлениям сословных различий! Ну, неужто после такого я должен уважать мужика за подобные предрассудки?! Вот Вы, Ваше сиятельство, верите хоть с мизинец в такие небылицы?»

Окаменевшее лицо Игнатия Ивановича перебежала странная недобрая улыбка, нет, больше ухмылка, он глянул быстро из-под густых, нависших седых бровей в голубые, округленные вопросом, безмятежно пустые глаза молодого гостя так, что тому сделалось на миг не по себе. Потом хозяин откинулся на высокую резную спинку старинного, потемневшего кресла, запрокинул крутолобую массивную голову, передвинул недовольно тяжелые узловатые руки вдоль отполированных временем подлокотников и о чем-то стороннем, нет, потустороннем задумался...

Он презрительно скользнул невидящим взглядом по лицу Туркова, все еще продолжавшего что-то говорить и оживленно жестикулировать. Все, произносившееся тем, отступило разом за незримую стену нахлынувших неприятных воспоминаний, по лицу его пробежали судороги раздражения и даже злобы. Зрачки в глазах старого графа вдруг вспыхнули жутким желтоватым отливом.

Поглаживая правой рукой страшный морщинистый рубец чуть повыше левой кисти – быть может, след баталий славных очаковских времен? или постыдного преступления? – наполовину прикрыл воскового цвета веки. Отрешенное лицо его сделалось вмиг гордо-надменным и ужасающе злым. Он погрузился в воспоминания давно минувшего...

* * *

...Бессарабская степь, разогретая жарким южным солнцем, дышала точно живая. Жизнь кишела, парила в синей безоблачной вышине, стрекотала, шныряла там и сям в высокой траве, переливалась через края едва обозримой огромной чаши-долины.

Двигавшиеся лениво батальоны растянулись на добрую версту с гаком, скрипели маркитантские повозки, упрямо тащились через силу мохнатые ногайские лошадки в артиллерийских упряжках, фырчали капризно утомленные верховые жеребцы, обывательские волы мотали мокрыми мордами. Суконные кафтаны солдат были расстегнуты вопреки артикулу и все же тяжелы от соленого пота. Перемешавшиеся меж собою измайловцы и преображенцы с семеновцами пестрым муравейником огибали попавшийся на пути холм. Чубастые запорожские головы мелькали меж ними – заломленные лихо смушковые шапки редко кто еще не скинул под невыносимым июльским пеклом. Взваленные на плеча ружья, неимоверно отяжелев, обжигая руки, клонили к разгоряченной благоухающей земле.

Наконец разнесся сигнал к привалу, и посыпались тотчас же короткие приказы командиров, и понеслись с распоряжениями вестовые. Ехавший на одной из повозок князь Волховитинский был мрачен и раздражен до злости. Поутру жестоко повздорили они с поручиком Нащокиным. Как не пытались образумить их и разнять полковые товарищи, сговорено было драться сим же днем на шпагах до смерти, а не до первой крови, как уговаривали все же благоразумные офицеры.

На марше князь злобно выискивал глазами скакавшего впереди верхом молодого беззаботного Нащокина и не желал откликаться на разговоры время от времени подъезжавших к нему знакомцев. До вечернего бивака оставалось еще долгих часа три пути...

* * *

Лето 1770 года оказалось к изумлению многих европейских прозорливцев удачным для русских полководцев – любимцев матушки-государыни. Алексей Орлов, долечивавшийся в Италии, вместе с Эльфингстоном двумя наспех собранными худыми, по его словам, эскадрами («Если бы все службы, – доносил он любезной императрице, – были в таком порядке и незнании, как эта морская, то беднейшее было бы наше отечество») разгромил все ж в Чесменской бухте сильный турецкий флот.

За удивительными морскими победами на Архипелаге следовали такие же удивительные сухопутные – в Бессарабии, на Ларге и Кагуле. Занята была Молдавия и Валахия, взяты Бендеры. В Морее всколыхнулись греческие повстанцы. Степные татары-ногайцы да крымцы поддались было на русское предложение променять легкую свою зависимость от единоверного султана на покровительство грозной иноверной царицы. Битый недавно в Семилетнюю войну сам король прусский, Фридрих, в присутствии собственных подданных и иностранных посланников во всеуслышанье хвалил в Берлине русские победы, самоуверенно раздавая советы касательно дальнейших боевых действий.

Но как всегда случалось в нашей славной, но горькой истории, победные восторги едва не обернулись трагифарсом и горючими слезами досады. Хоть и удачное, но все же бестолковое начало войны мало сходилось с мудреным и малоудачным концом ее.

Предпринято было два освобождения христиан на разных европейских окраинах Турецкой Порты: греков в Морее да румын в Молдавии и Валахии. От первого отказались, потому как не сумели исполнить собственных далеко идущих планов, действуя привычно на авось. От другого принуждены были отказаться в угоду австриякам. А кончили неожиданно третьим – освободивши магометан от магометан же, татар – от турок. Чего и не замышляли вовсе, начиная войну, и что решительно никому не было нужно, даже самим освобожденным. Крым, пройденный вдоль и поперек русскими войсками еще при императрице Анне, и теперь вдругорядь завоеванный, не стоил и одной войны, а из-за него воевали аж дважды.

Но то был большой политес, разумению простых умов недоступный. И что там при дворах выдумывалось и переменялось в угоду властительным особам, того никто на низу не знал, да и в голову шибко не забирал. Наше дело знамое – исполнять волю государыни-матушки!

* * *

Бивак устроили подле небольшой речки с мудреным обтуреченым валашским названием. Невдалеке маячила речная мельница и заботливо выбеленные мазанки строений степной мызы. Штаб-офицеры ускакали по приглашению старика-хозяина. Настрого велено было не тревожить обитателей усадьбы ничем, даже воду брать из степных колодцев, вырытых прасолами-табунщиками для собственной надобности.

Часа через полтора шумных и суетных приготовлений, рытья канавок и вбивания кольев под палатки, поспешной чистки котлов и перебранки интендантов, солдатских стычек из-за хвороста и дерна, затрещин мимоходом нерасторопным денщикам, поругивания седоусых гренадеров, погромыхивания колодезными ведрами, показался наконец дым от костров и ротных кухонь, потянуло привычной кашей. Разнородный гомон понемногу стих.

Место дуэли выбрали в полуверсте от бивака в небольшой ложбине, густо поросшей степным вишняком. В сгущавшейся вечерней темноте полопавшиеся пунцовые ягоды, казалось, истекают запекшейся кровью. Сморщившиеся и высохшие плоды на отмиравших веточках придавали кустам жалкий и печальный вид умирающего многорукого существа. Где-то рядом тревожно кричала вспугнутая степная птица. От реки потянуло холодком, и в овражных зарослях становилось еще неуютнее, зябко и неприятно. Хрустевшие под ногами старые сучья будто постанывали, над светлевшей еще от заходящего солнца бровкой оврага мерещились какие-то нелепые ужасные тени...

Покуда секунданты совещались промеж собою, спорили, где барьеру лучше быть, да отмеряли вешками полагающееся расстояние до него в обе стороны, попутно расчищая место от лежалых замшелых ветвей, прошел час, не меньше.

Молодой Нащокин, неглупый, но простодушный в свои года будто недоросль дворянский и по натуре горячий (герой Ахиллес и только!), был нетерпелив и вспыхивал по любому поводу, едва сдерживая себя, как и полагается благовоспитанному человеку, краснел точно девица, и тогда щеки его покрывались нервическим румянцем с бледностью. По рукам его, гулявшим по вызолоченному эфесу и теребившим беспрестанно истрепанный темляк сабли (досталось и бедным мундирным пуговицам!), было видно, как бьет его мелкая дрожь. Не от страха, от напряжения, от затянувшегося ожидания неминуемой смерти, словно он чувствовал, что участь его решена, иного исхода и не предвидел. Он едва мог дождаться сигнала к поединку. Какой умник выдумал, что на миру и смерть красна!

В полную противоположность ему князь Волховитинский, по летам немолодой, с виду человек бывалый и, очевидно, по натуре своей бесстрашный, был суров и замкнут, разговаривал с секундантами и полковым доктором, соблаговолившем принять участие в запретном и опасном предприятии, неохотно, словно презирал до глубины души всех окружавших его в тот момент. Угрюмая гримаса исказила лицо его до неузнаваемости. Секунд-майор Кошкарев сунулся было к нему с каким-то немаловажным вопросом, прямо касавшимся предстоящей дуэли, но совершенно был обескуражен странным молчанием в ответ, пронизывающим недобрым взглядом, коим тот смерил вопрошавшего. Степенный и всегда рассудительный, терпеливый Кошкарев на сей раз выругался вполголоса, плюнул и отошел прочь, а затем незаметно быстро перекрестился. Вот те на!

Стали выбирать оружие, сошлись на пистолетах, хотя Нащокин с мальчишеской горячностью требовал сражаться на клинках, князь же пожимал плечами, холодно соглашался обойтись разменой первыми выстрелами и не перезаряжать пистолетов более.

Соперники начали сходиться при неловком напряженном молчании присутствующих при сем. Сделалось совершенно темно, только посверкивали в багровых отсветах заката вскинутые пистолеты. Оба выстрелили почти одновременно, тотчас же зловещую тишину нарушило многократно умножившееся эхо выстрелов, с гулким шумом сорвались с окрестных деревьев и взлетели напуганные им птицы.

Невесть откуда взявшийся порыв обжигающего ветра песком и горькой пылью запорошил очи несчастному Нащокину, стрелявшему оттого почитай наугад, он вскрикнул и упал как подкошенный. Кровь сочилась обильно из простреленной груди сквозь посиневшие пальцы, судорожно сжавшие намокший кровью малиновый отворот гвардейского мундира. К нему бросились оба секунданта и доктор. Князь Волховитинский нетерпеливо шагнул навстречу уткнувшемуся лицом в сырую землю смертельно раненному им поручику Нащокину, по равнодушному лицу его пробежала зловещая тень, он как будто был удивлен результатом прогремевшего только что выстрела, словно ожидал чего-то другого. Немедленного исполнения безжалостной мести? Нащокина перевернули на спину, он еще хрипло дышал, но глаза его уже закатились, свинцовое небо отражалось в потускневших зрачках, правой рукой он все еще сжимал дымящийся пистолет.

Стали расстегивать крючки на мундире, дабы облегчить муки умирающего, вдруг выпала ладанка на порвавшемся снурке, за пазухой оказалась небольшая Панагия, тщательно завернутая в чистый льняной лоскут, очевидно, он не решился надеть ее на грудь под рубаху. Когда стали передавать из рук в руки незатейливую семейную святыню Нащокиных, князь страшно содрогнулся при виде ее, исподлобья он бросил жуткий взгляд на окружавших. Скулы напряглись на потемневшем лице его и щеки запали вдруг, точно как у мертвеца, невыразимая нечеловеческая мука отразилась на хмуром челе его, но он осилил минутный приступ необъяснимой злобы, лишивший его на миг былой силы. Он резко повернулся спиной ко всем, словно отстраняясь от других, будто обернулся вокруг себя, точно поземка закрутилась у ног его, никто не понял, что произошло вслед за тем.

Странный шум разнесся тотчас же по ложбине, под каждым кустом словно зашевелился кто-то неведомый или что-то нездешнее, обвораживающий и чарующий шепот доносился из каждого укромного уголка оврага, как будто разом заговорили на чужих непонятных языках тысячи разных голосов. Какой-то замогильный холод обдал всех, от налетевшего вдруг вихря захватило дух, душа у каждого ушла в пятки, леденящий ужас сковал волю бывалых офицеров. Кому-то показалось, что блеснула в сгущавшихся потемках молния, с неба сорвалось нечто незнаемое и неощутимое, иглами пронзившее неробкие сердца. Тот же вихрь оторвал бездыханное тело Нащокина, приподнял над высокой травой, переломив точно молодое деревце, бедняга в последний раз мученически раскинул в стороны руки, вскинул голову к небесам, пронзительный крик замер на его посиневших устах, из разверстой раны брызнула горячая струя густой крови. Волосы дыбом встали у очевидцев всего этого. Господи, спаси и сохрани! Помогите святые заступники!

Никто не видел уже, как враз пропал куда-то князь Волховитинский. Не сыскали его нигде и на другой день на биваке. Словно канул в небытие…

 

Окончание повести.
Заключительные листы
из рукописи Данилы Алексеевича

Возвратясь неохотно мыслями в свою гостиную, Волховитинов принужден был снова выслушивать порядком уже надоевшего ему молодца. Безжизненные посинелые и сморщенные губы старика-графа нервно подрагивали, со стороны казалось, что вышептывали какую-то давнюю, до сей поры не позабытую обиду. Восковое лицо его было все еще отрешенным и злым, хотя он уже и обратил недовольно пристальный и тяжелый взор свой прямо в глаза смутившегося собеседника.

И вовремя! Ибо в тот момент Турков, приближавшийся было к концу своего увлеченного рассказа, захвачен был до такой степени собственными невероятными сообщениями, что совершенно потерял голову. Пространство гостиной, ставшее ему тесным, он с горячностью вздумал раздвинуть силою драматического воображения. Отчего даже привстал с кресел и чуть не выскочил в порыве чувств на середину ковра. Придавши глуповатому выражению своего лица некую мину значительности, он, театрально выждавши момент и картинно выставив указательный перст в потолок, торжествующе произнес:

«А еще признаюсь, Ваше сиятельство, я выследил-таки этого злополучного зверя. Хотите – верьте, хотите – нет, ну вот не совру Вам, как благородный человек, но я напал все же на его логовище! Да, да, милостивый государь, изумляйтесь, воля Ваша, напал-таки! И пожалуйте, не извольте смеяться надо мною, изумляйтесь далее, но логово-то поблизости где-то от Вашей усадьбы!

Знаю, как истинный охотник, что такого не бывает, чтоб зверь подле человеческого жилища нашел себе место обитания и устроил бы безрассудно или же из вызывающей дерзости собственное логово, но это доподлинно так! Правду Вам говорю, хоть и немыслимо это против волчьей природы, но зверь обитает в пределах Вашей усадьбы! Помилуйте, не преувеличил ни на грош!»

При последних, действительно ошеломляюще нелепых и, казалось бы, смешных словах о том, что логово матерого, умного и хитрого зверя находится непосредственно вблизи человеческого обиталища, старый граф почему-то и не думал смеяться. Он вдруг переменился сильно, побледнел, покривился жестокой мимолетной усмешкой плохо скрываемой досады и прямо-таки вперился тяжелым взглядом из-под нависших косматых бровей в округленное испугом лицо Туркова.

Тот же, несчастный, ожидавший если не жестокой насмешки старика, то, по крайней мере, выражения напускного удивления (потому как и сам почитал свое охотничье открытие не совсем соответствующим звериным обычаям и здравым понятиям), никак не мог сообразить, как же расценить ему эмоции графа. Поверили ли ему? Что-то недопустимое опрометчиво совершил он в собственном рассказе?

Затронул какую-то заповедную и нежеланную струну в настроениях собеседника? Неужто невольная ошибка его непоправима и столь ужасна?

Старик насторожился и сделался вмиг неприятным до невозможности и пугающе злым. В гостиной откуда ни возьмись пахнуло пугающим духом звериной норы, лежалой листвы, невыносимым смрадом преисподней...

Нахлынувшие видения были странны, страшны, нелепы. Почудится же сдуру такое!

Резкая перемена в поведении графа Волховитинова изумила молодого Туркова самым странным образом. Он вдруг разом утратил непринужденность и веселость, как-то обмяк совсем и, похоже, чего-то испугался. Слабая воля его вяло едва сопротивлялась какой-то неведомой, невесть откуда вдруг явившейся и пока незримой чужой и злобной силе. Он почувствовал себя нездоровым, нежданно холодный пот проступил на спине и на челе, в висках противно застучал ток взбудораженной крови. Рассудок еще владел мыслями и поступками Туркова, но что-то незримое и грозное встало перед ним и все больше захватывало его смутившуюся душу. Он решился ехать прочь, поскорей из этого дома, подальше бежать от этого жуткого взгляда почти немигающих, неприятно желтых глаз. Турков понял, что пора и честь знать, вежливо вспомнил вслух про отнятое понапрасну у старика время, о собственных, не терпящих отлагательства делах и многом тому подобном. Откровенно говоря, ему сделалось совсем неловко и ужасно неуютно в этих доселе уютных покойных креслах.

Турков все никак не мог постичь, что же произошло?! Было ли принято его сообщение за то, что называется заврался, и тогда честь и слово дворянина бесповоротно упали в глазах высокомерного старика, или же им совершена непростительная, непоправимая ошибка, страшные последствия коей начали так странно проявляться. Быть может, эта непредсказуемая ошибка будет стоить ему самой жизни, но смысл и загадочный характер последствий ее он не в силах был определить – ни теперь, ни когда либо потом. Ему стало страшно.

Думать же так был серьезный повод. Старик Волховитинов неожиданно принялся с пристрастием выспрашивать, каким же образом и на основании каких наблюдений и каких заключений пришел Турков к своему невероятному открытию, кто был с ним еще в последний раз на охоте, с кем успел он до того поделиться высказанными теперь соображениями, кто еще знает о его тайне? Туркову сделалось не по себе. Нет, он ждал расспросов и некоторое время тому назад еще готовился самодовольно выложить свои доводы слушателю, который несомненно должен был усомниться сказанному. Теперь же, встретив в ответ совершенно не те чувства собеседника, какие ожидал, был растерян и даже подавлен.

Неловкость и откровенный страх усилились, когда Турков попытался отговориться какими-то незначительными наблюдениями, вдруг испугавшись сообщить напряженно слушавшему теперь графу главные свои доводы. Молодой Турков почувствовал себя совершенным ребенком, напуганным ожиданием безвестного ужаса, оставленным всеми в темной комнате наедине со своими воображаемыми страхами. Или одиноким и жалким от страха запоздалым путником, спешащим в непогоду под спасительный кров, к ближайшему очагу, пугающимся необъяснимых опасностей, подстерегающих его в пустой непроглядной тьме. Ему стало совсем неловко, плохо, тревожно в графской старомодной гостиной, казалось, сами стены нависали угрожающе и незримые враждебные силы уже теснились вкруг.

Смертельная скука вместе с печальным видом темневших послезакатных окон и усилившимся от вечерней сырости затхлым духом из-под всех дверей, ведущих из гостиной, подействовали на молодого весельчака удручающе. Мальчишески поспешно начатый разговор был безнадежно скомкан. Уже не думая нисколько об этикете, о том, что было бы дурным тоном так обрывать беседу, но только о спасении своем, он заторопился прощаться с хозяином, заелозил в креслах, в смущении теребил щегольский картуз.

Старый граф, казалось, тоже почувствовал возникшую меж ними неловкость и стал без особых церемоний выпроваживать гостя до дверей. Это походило, скорее, на то, как угрожающе надвигается ожесточившийся зверь на сплоховавшего вдруг охотника-преследователя: тот пятится, озираясь в тщетных поисках товарищей, надеясь на их помощь, но, увы, он один на один с чудовищным соперником...

Второпях опрокинув с грохотом какую-то старинную вещицу на полу у дверного косяка, едва не споткнувшись обо что-то, Турков успел между прочим заметить, что старик то и дело сжимал и разжимал нервно, с противным хрустом, пальцы в кулак, на увечной руке его вздулись синевато-багровыми узлами вены. Уже совсем в дверях – на пороге, оборотясь и заставив себя поклониться будто бы непринужденно, Турков глянул боязливо графу в лицо и ужаснулся недоброму блеску в глазах так разительно переменившегося старика.

Они были совершенно желты, и в них мерцал кровавый отблеск какого-то потустороннего смутного видения. Такие глаза Турков несомненно встречал, видел, запомнил – точно, они походили непостижимо в сей ужасный миг на раздраженный взор обозленного и загнанного было, но еще не утерявшего звериной воли волка! Не желая более разбираться в своих невообразимых впечатлениях тех тяжких минут, молодой Турков бросился опрометью из гостиной вон. Уже через короткое время коляска его с жалким скрипом поспешно выезжала из графской усадьбы.

Проехавши за кирпичные беленые столбы с потемневшими от древности тесовыми воротами, Турков оглянулся в неизъяснимой тревоге на угрюмый графский дом и, заметив тотчас же в высоких узких окнах неприятное теперь ему лицо старика, перекошенное злобной усмешкой, поспешил переключиться на дорожные виды. О разговоре он не желал и вспоминать, не то чтобы копаться в пугающе неясных своих впечатлениях. Он страшился думать даже о том, что же случилось между ним и старым затворником...

* * *

Недели три спустя на охоте нелепо погиб несчастный Турков. Охотились на волков. Загонщики к вечеру только выгнали на флажки и стрелков матерого старого волка.

Туркову, и прежде баловню судьбы, везло и на сей раз: ему довелось стрелять первым, с выгодного расстояния. Рядом устроились и ждали своего часа фортуны верные напарники и нетерпеливые соперники. Промахнуться было никак невозможно, и зверю уже некуда было уйти. Товарищам, бывшим с Турковым поблизости, показалось, что тот попал с первого выстрела, стрелок он был, спору нет, преотличный. Турков единственный, помимо егерей, был в седле, отчего не сошел он до того в засаду, непонятно. Как вдруг лошадь понесла его, внезапно сильно испугавшись чего-то через миг же после победного выстрела, и через полверсты, сброшенный наземь, Турков расшибся насмерть.

В суматохе не стали преследовать истекавшего кровью зверя, да и вообще он как-то вдруг пропал с глаз охотников. Уже вечерело, стал сильнее моросить мелкий холодный дождичек, и край поля внезапно накрыла подступавшая от леса темнота.

Несчастьем охота была испорчена окончательно, ибо предстояла всем печальная обязанность позаботиться теперь о бренном теле несчастного. Турков был, в сущности, добрый малый, и о смерти его искренне сожалели. Потому другое безрадостное известие о том, что тем же вечером ближе к полуночи умер в своей усадьбе старый граф, осталось без должного внимания. Волховитинов, ровесник прошедшему веку, покинув наконец сей мир, не исторг ничьей скорбной слезы. Мало кому довелось услышать от него доброе слово, вряд ли кто мог похвастать приятельством с ним, никто особо не сожалел об его кончине.

Вскоре однако стали распространяться разнообразные бестолковые слухи.

Болтали про серебряные пули, оказавшиеся в турковском ягдташе, какую-то странную предсмертную записку едва ли не сумасшедшего ее автора о кознях оборотня. Судачили о смерти старого графа, в последние минуты смертного часа своего будто бы в гневе отказавшегося не только от покаяния, но и причащения. Старика, дескать, такие корчи одолевали, что в беспамятстве выкрикивал священнику в лицо страшные богохульства и непонятные никому из окружающих проклятия. По уверению графских слуг старик помер якобы от смертельной раны, полученной им накануне при странных обстоятельствах.

Что сказать на такое? Ну, не на дуэль же он тайком ездил! С соседом каким за спорный стожок сена что ли стреляться вздумал? Нафантазирует кто еще, что может пистолеты надумал на ночь чистить, на старость-то лет?! Хорошо, что не догадались уездные умники на дворню, им замученную, вину свалить: мол, какой отчаявшийся молодец барина и пристрелил по случаю той же оружейной чистки, не выдержало ретивое сердце искуса, отомстил, мол, за какие прежние графские измывательства. Да уж, огород городить у нас на Руси мастера, нечего сказать!

Откуда ж все же было взяться разворотившей старикову грудь смертельной ране? Уму непостижимо! Впрочем, говорили про это неохотно.

Жизнь графская текла помимо чужих глаз, существование вел он замкнутое, из усадьбы почти никуда не выезжал не то что месяцами, годами! Огнестрельного оружия в доме его, по свидетельству счастливцев, удостоившихся однажды волховитиновского внимания и посещавших его изредка, отродясь никакого не водилось. А вот про старинные заржавленные мечи да сабли и прочий «лыцарский» хлам в подвале барского дома некоторые упоминали. Иные вальтер-скоттничествующие, как выразился давеча один литератор в столичном альманахе, соотечественники принялись не токмо рыцарские романы на русский лад переписывать, но и древности собирать, большей частью – ерунду всякую! Так что стреляться не из чего было бы старику! А предполагать в его глубоко преклонные лета какое-либо тайное приключение с роковым исходом – ну просто смешно! Однако ж поди рассуди, откуда взялась-таки рана?!

Любители щекотливых выдумок указывали на еще одно странное обстоятельство: молодой Турков накануне ездил, дескать, в ближайшую обитель к святым отцам на покаяние, и те дали ему ладанку с особыми молитвами да заговорами. Некоторые чуть ли не самолично видели, как толковал он о чем-то за день до того со своим кузнецом, а тот слыл среди легковерных крестьян колдуном и сам себя рекомендовал при случае колдуном белым – в противоположность чернокнижникам вредоносным. Напоминали скептикам и про то, что старик-граф не допустил к смертному одру своему не одного только попа, но и уездного лекаря, пожелавшего вместе с батюшкой облегчить его страдания!

Неладное что-то таилось за всеми смутными обстоятельствами нежданно разыгравшейся уездной трагедии. Ну прямо романтические ужасы в новомодном духе!

Господа-скептики в ответ на все эти россказни и домыслы напоминали, что Волховитинов, отпрыск рационалистического века и современник знаменитых матерьялистов и деистов, был непременно вольтерьянец по убеждениям, прагматические соображения разума ставил превыше всего, в Бога не верил, о спасении души грешной думать не думал, потому как упрямо не предполагал ее существования. Оттого дерзко отверг прощение Господнее, ибо не желал каяться в грехах своих вольных и невольных, поскольку вышнюю силу Провидения и милосердие Божье кощунственно ни в грош не ставил. Рассуждали, что мучиться мог старик в последние свои часы точно от раны, но только какой-нибудь застарелой и давней, где-нибудь под Измаилом полвека назад полученной, а глупая дворня разнесла небылицы про вздымавшуюся в тяжких муках и чуть ли не дымящуюся окровавленную грудь.

Впору драмы о благородных разбойниках либо романы сочинять после таковых-то рассказов!

Что же до суеверий покойного Туркова, то всем известен был его недалекий ум, хоть и не принято про мертвых говорить столь малоутешительные для их памяти вещи...

Но досужие болтуны, как и сочинители этих небылиц, вкупе с доверчивыми разносчиками слухов твердили и вовсе чудовищную нелепицу, едва приняла сыра земля упрямого старика! Будто бы когда хоронили старого графа под вечер на монастырском погосте – у дороги, согласно его странному завещанию, трижды пришлось погребальные дроги и лошадей перекрестить и святою водой кропить наново. Иначе никак не могли въехать за ограду, не пускала нечистая сила! А в гробу дескать углядели все же наблюдательные праздношатающиеся очевидцы волчий седой-преседой хвост! Ну уж, нелепица так нелепица!

Я думаю, что вы, милостивые государи мои, сочтете это последнее, с позволения сказать, известие совершенно уж невежественными и несерьезными россказнями. И справедливо поступите! Кто ж решится в наш просвещенный век верить прямодушно во всякие запредельные смертному разуму человеческому потусторонние силы и полагать истинным существование нечистой силы?!

Предубеждения народа и предания старины глубокой хороши до известной степени – на ночь развлечься с нескучным чтением пред гаснущей свечою. Но чтоб строить на них далеко идущие силлогизмы, это уж извольте!

Волк-оборотень в захолустном уезде, где отродясь ничего замечательного не случалось, да еще умудрившийся будто бы прожить мафусаиловы веки от рюриковых баснословных времен до изобретения колесного парохода и нашествия Бонапарта?! Скажете тоже! У нас не то что волков, зайцев и тех, бедных, перестреляли всех до единого в последнее царствование!

Теперь ведь как случается: иной какой помещик, одуревши от деревенской скуки, безвылазно в своем медвежьем углу погибающий, выходку непозволительную учудит – вот уже и карбонарий опасный в глазах уездного общества! А ежели, как зачастую и то бывает, спьяну примется вдруг по тыквам, на плетень взгроможденным, палить – чтобы охотничью страсть таковым манером удовлетворить, так и того, бедолагу, дворня за глаза на смех подымет! От скуки и глупости несказанной выдумываем немыслимые фантазии!

А, впрочем, зарекусь все же произнести категоричный окончательный приговор всему рассказанному. Всякое бывает на свете, всякое может рано или поздно статься. Многое уму человеческому неподвластно в сем видимом мире...

На том и остановим нашу удивительную историю Оборотня...

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping

Займи легко микрозаймы и на карту займ на карту онлайн.