Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

НАБЕРЕЖНАЯ
Анна Арзамасцева

 

Странная это была жизнь, больше и сказать нельзя. Ненормальная от альфы до ижицы, или что-то вроде того. Первой странностью, то есть хронологически первой, была соседка с какого-то нижнего этажа. Эти творческие люди все с поворотом на сто–сто пятьдесят градусов, но эта – на все сто восемьдесят. Она пела в грозу.

Безумие какое-то и без того творилось в природе, бабахало и скрежетало, Боже напился, и вдруг откуда-то сильное, чистое сопрано, то есть если знать, кто это, и что вообще может принадлежать живому человеку, тогда сопрано, а сначала показалось, что галлюцинация среди громкого неба. Это потом другая соседка сказала, что сопрано и впрямь оперная певица, и что вывих у нее такой петь в грозу, в нормальные дни она дома не распевается, но каково!!!

Бесконечное серебро на десятки километров вокруг, словно вдруг во ртуть окунули город, где-то внизу беснуются водовороты, сверху – светозвуковые затрещины, и сквозь всю эту плотность – голос без слов, только «Аа-аааа», и все выше, выше, словно желая дотянуться до тучи и там выиграть дуэль на шпагах…

Он потом специально сюда приезжал, когда запахивало грозой, и вдвоем выходили на балкон слушать эти партии, стояли обнявшись и не шевелясь, только бы не скоро унялась гроза, да ведь вся прелесть-то в ее мимолетности... Почти не шевелясь, потому что после каждого взрыва он щелкал брелком, отключая брезгливое повизгивание сигнализации на машине, потому что третий пронзительный голос был явно лишним…

Второй странностью, неразгаданной, была квартирная хозяйка, сдавшая свою крохотную клетушку с окнами на Неву и не требовавшая денег. Нева то плескалась, то становилась под лед, покрывалась то катерками и лодчонками, то рыбаками в тулупах – а телефон никак не мог соединить два денежных интереса: получить и отдать. То ли случилось что, но набежали бы наследники, то ли плохо у бабуськи с памятью, не верить же, в самом деле, в ее бескорыстность... Напрягало это, что говорить, буквально напрягало, не по сленгу, а буквально, держало в постоянном напряжении. В искушении взять да потратить отложенные в оплату деньги, купить ему подарок например, не станешь ведь просить: «Дай еще сотню, скоро твой день рождения…« Дать-то даст, да вот мы, видишь, гордые…

Странная жизнь. Всего и не скажешь в четырех словах. Есть еще тенденции, а для их описания требуется много места и времени. Тенденция уменьшения. Всего сразу.

Уменьшались звонки от родителей, за все эти месяцы от ежедневных через еженедельные к редким, коротким, исчезающе малым… Так Гамлет перестал однажды получать вести с родины, может, и тут новые семейные обстоятельства?

Уменьшались друзья, разбредались в разные стороны, как гости после новогодней вечеринки – нехотя и неумолимо... Реже попадались на улице знакомые лица, реже и реже возникало ощущение: сейчас заверну за этот угол, а там, например, улица Ленина, родная, на сто раз исхоженная, не местная – с малой родины...

Реже и реже разводились мосты, реже и реже... Если раньше он почти каждую ночь не успевал проехать домой, то теперь, скорее, в виде исключения, и то не звонил радостно-возбуждённо: «Я встал под мост, сейчас приеду!», а просто возникал в проеме двери, целовал наскоро, чем Бог послал ужинал, заводил будильник и торопился в кровать.

Всё уменьшалось, но никак не могло окончательно схлопнуться. Закон гиперболы. Игрек равен нулю, только если икс – бесконечность.

А в бесконечность пока не хотелось. Настолько привычным стал ритм «учеба–домой», а дома поломойство, пищеприготовление, пищепропихивание, книгокорпение, что вне этого не было уже ничего, если не считать гроз и мостостояний, а зимой и того меньше – длинные ночи, все по той же гиперболе тянущиеся к бесконечности, и сырость, оседающая на легких маленькими льдинками.

И не сразу заметила, когда начала мерзнуть. То ли недавно, то ли еще с осени, – никак не могла согреться, всюду трясло в метро, в магазине, в лабораториях, особенно дома, а когда ему сказала, повез ее в сауну. Смех и грех, в сауне впервые увидела его жену, все испугались, только теплее не стало, колотило так, что стучали зубы.

Весной вскочила с тахты открывать дверь и у порога сложилась гармошкой. Очнулась в белой палате с капельницей в вене. Диагноз жуткий – истощение и беременность восемнадцать недель. В вену капало, лилось из глаз. Он приехал два раза, с кулём бананов и неясными обещаниями.

Вот все и схлопнулось. Сдала последние экзамены, получила диплом могильно-бордового цвета и собрала вещи. Квартирной хозяйке оставила на тумбочке номер телефона.

Он сам отвез ее и ее живот на вокзал и усадил в купе, долго держал руки и молчал. Не цинично молчал, не давал дурацких советов типа «береги себя», но и глаза не блестели от скрываемых слез. Потому что нечего скрывать и некого винить.

Поезд набирал ход, по радио пожелали приятного путешествия и включили музыку. Ту самую, грозовую, что исполняла оперная дива.

Город-ртуть остался позади, вымотав до нитки, истрепав до последней слезинки. Так вечно теперь жить под мостом, ни во что не веря, даже в то, что когда-нибудь настанет утро и опустятся наконец две громадины, назло всем не успевшим проплыть между ними черным кораблям.

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping