Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

БЫЛИ О РАБОЧИХ ЛЮДЯХ
Борис Осипов

 

НИЧЕГО СТРАШНОГО

Я был тогда учителем в средней школе большого рабочего посёлка. В один из последних дней учебного года меня послали переписывать детей, подлежащих всеобщему обучению. Вести этот учёт было обязанностью советов, но они её всегда перекладывали на учителей.

Путь мой лежал в деревню, находившуюся от посёлка в трёх километрах и известную в районе под названием Кирпичики. Названием этим она была обязана кирпичному заводу, вокруг которого и выросла. Собственно, это тоже был рабочий посёлок, только маленький, поэтому школы там не было, и дети тамошних рабочих учились у нас. Зимой их подвозили на заводском грузовике, а весной и осенью они ходили пешком.

Вот и теперь, во втором часу дня, когда я отправился на своё статистическое задание, мне навстречу то и дело попадались группки учеников, которые шагали в школу на занятия второй смены. Ребятишки шли по три, четыре, по пять человек. Но вот я увидел впереди девочку, которая шла из Кирпичиков одна. Вглядевшись, я узнал Валю Нечунаеву из шестого «Б».

Стоял прекрасный солнечный день, на приветливой, уже просохшей от грязи дороге постоянно попадались прохожие, так что никакой опасности не было, и не было ничего особенного в том, что Валя идёт одна. Но я-то знал, что это неслучайно.

Валя была довольно высокая для своих тринадцати лет, стройная и гибкая девочка, с уже определившейся грудью, с большими глазами – и могла бы, пожалуй, считаться красавицей, если бы не красноватые скопления угрей, в нескольких местах проступивших на её лице. «Уж не это ли и толкнуло её...» – подумал я.

Дело в том, что три дня назад, в минувшую субботу, Валя пошла в своей деревне на пятачок – утоптанную площадку посреди деревни, куда молодёжь и подростки сходились вечерами потанцевать под гармошку, и когда стемнело, один из деревенских парней увёл её в проулок, заманил в сруб недостроенного дома и там... Каким-то образом о случившемся сразу же узнала мать – и не нашла ничего лучшего, как в понедельник явиться в школу и в учительской, при всех учителях, рассказать обо всём Валиной классной руководительнице. Молоденькая Тамара Васильевна растерялась:

– А что я могу сделать?

– Ну, уж сделайте что-нибудь! Вы грамотные, подскажите, как этого кобеля прижать. Отца нет – кто мне поможет?

Валя была внебрачным ребёнком, и мать, как видно, не на шутку перепугалась, что дочь повторит её судьбу.

Тамара Васильевна беспомощно оглянулась на коллег. Пожилая математичка Генриетта Алексеевна спросила Валину мать:

– Вы можете доказать изнасилование?

– Да чего там докажешь! Уговорил, наверно. Дурочка же ещё, а он такой кобель...

Вмешалась химичка Анна Павловна:

– А кто парень: тоже ученик?

– Да нет, с нашего же кирзавода рабочий. Армию отслужил.

– Ну, раз взрослый, то если и не изнасилование, всё равно – несовершеннолетняя. Совращение малолетки – это тоже подсудное дело. Обратитесь в суд.

Судиться в планы мамаши явно не входило, она помялась, спросила, нельзя ли ещё как: через профсоюз, через производство, – но на это никто ничего внятного не сказать не смог, и она ушла.

И вот теперь по весенней просёлочной дороге Валя шла в класс, где уже наверняка всё знают, где девчонки будут испуганно и отчуждённо замолкать при её появлении, а мальчишки переглядываться и хихикать.

Поравнявшись со мной, Валя тихо поздоровалась, я постарался ответить как можно спокойней и будничней, – но тут же осудил себя. Получилось, что я как бы сказал: знаю, мол, знаю, что с тобой случилось, но мне до этого нет никакого дела. И весь оставшийся путь казнил себя и решал педагогическую задачку: как же я должен был поступить, каким тоном поздороваться. Ничего не решил, выругал себя бездарным педагогом – но тут начались огороды Кирпичиков, и я стал соображать, с какого дома мне начать перепись.

Я ходил по домам, переписывал учеников – и убеждался, что вся деревня занята обсуждением происшествия с Валей Нечунаевой. Сам я никаких бесед на эту тему не заводил, но до меня то и дело долетали обрывки разговоров – и всё о том же. Вот на крыльце стоит пьяный мужик и заплетающимся языком говорит окружившим его женщинам:

– Меня судить надо! Таких родителей судить надо! Меня в тюрьму надо посадить!

Оказывается, это отец того парня в пьяном покаянии изливает душу соседкам.

Женщины, расходясь, толкуют:

– Может, тот женится на ней?

– Да какая же она ещё замужница – тринадцать лет!

У магазина стоят мужики и обсуждают подробности:

– Ей бы, видишь, скинуть исподнее-то, а она прямо в комбинашке всё сотворила. А спят-то с матерью на одной койке. Ну, матушка и увидела: «Как? Что? Откуда? Дням ещё рано». Та и созналась.

На следующий день, встретив Валю перед уроками в коридоре, я на её такое же тихое, как и вчера, «здравствуйте» ответил уже с искренним грустным участием:

– Здравствуй, Валюша.

Но тут же снова начал комплексовать: Валя выглядела спокойной, и я подумал, не слишком ли я преувеличиваю её переживания. Вторым уроком в их классе был мой. По договорённости между учителями решено было в ближайшие дни не спрашивать Валю ни по каким предметам, но письменное задание на дом она выполнила исправно. Так продолжалось ещё дня три. Потом, заметив, видимо, что её не спрашивают намеренно, Валя сама стала поднимать руку и отвечала вполне сносно. И внешне она выглядела всё такой же: разговаривала ровным голосом, чёрный форменный фартук и пионерский красный галстучек были аккуратно поглажены – и я думал: завидное ли самообладание у девочки, или она не понимает, что произошло, или просто по-тупому безразлична к своей судьбе?

Ни до чего я опять не додумался, а через неделю она исчезла. Я спросил у Тамары Васильевны, почему Нечунаевой нет на уроках – та ответила, что мать водила её к гинекологу в районную больницу, а тот направил девочку в областную.

Несколько дней спустя Валя появилась в школе вместе с матерью. Тамара Васильевна, видимо, памятуя предыдущий визит этой маменьки, увела их обеих в кабинет завуча, о чём-то они там поговорили, и мать ушла, а Валя отправилась на урок. Я спросил у Тамары Васильевны, что там и как.

– В областной больнице сказали: ничего страшного.

Я почувствовал, что у бедной классной гора с плеч свалилась, и ни о чём больше не стал спрашивать.

Через несколько дней учебный год кончился, Валя благополучно перешла в седьмой класс, а летом меня перевели в соседний район: там остро не хватало учителей. Снова в своей прежней школе мне довелось побывать только пять лет спустя, но о Вале Нечунаевой там уже никто не помнил, и что с ней было дальше, я так и не узнал.

1963

 

РАННЯЯ ЗЯБЬ

После школы Колян хотел уехать с двумя товарищами в город, поработать до армии на заводе, а после, может, и совсем там обосноваться, но управляющий отделением совхоза Иван Петрович Солодкин стал его уговаривать остаться:

– Ну, пойми ты: должен же кто-то работать в деревне. Ты же комсомолец, обязан сознавать: надо кормить страну хлебом! Поработай годик-другой хотя бы до армии! Трактор дам тебе новенький, зарабатывают механизаторы хорошо, дома будешь жить – на всём готовом. А чего там в городе: прибежал со смены в общежитие – кто тебе постирает, кто приготовит?

Готовка и стирка Коляна беспокоили меньше всего, он об этом как-то не задумывался и задумываться не хотел, но уговоры самого управляющего, да ещё обещание нового трактора ему польстили. Самое же главное, что удержало его, – это то, что Колян был влюблён в дочь этого самого Ивана Петровича Люду, свою одноклассницу, тоже закончившую нынче школу. Вдруг она никуда не поступит и тоже останется в деревне! А если и поступит в институт – она хорошо училась, – то всё равно будет приезжать домой, а он, Колян, будет работать так, чтобы Иван Петрович его хвалил... Короче, через неделю после выпускного вечера Колян сказал товарищам, чтобы ехали без него, и отправился в совхозную контору оформляться.

Управляющий не обманул: ровно через три дня Коляну вручили новенький, голубой как нёбушко трактор «Беларусь» – «Белорус», как звали его трактористы. И так он его сразу полюбил: манёвренный, безотказный, управляется легко – одно удовольствие работать. И на все работы годится. Колян попробовал на нём даже пахать. На «Белорусах» в их совхозе обычно не пахали: земли считались тяжёлыми, на пахоте использовались гусеничные трактора. Но Колян попробовал – тянет! И когда в совхозе начал гореть план по ранней зяби, Колян на планёрке предложил подключить к вспашке «Белорусы».

– На наших-то землях? – усмехнулся Иван Петрович.

– Я пробовал – тянет! – сказал Колян.

– Ладно, не болтай, – отмахнулся управляющий и стал заочно ругать за пьянку трактористов Бабкина и Прохорова, которые не просыхали вот уже вторую неделю.

Через день Бабкин и Прохоров вышли, но план нагнать всё никак не удавалось. Колян опять осмелился сунуться со своей идеей, и Солодкин махнул рукой:

– Рискни.

Через неделю на вспашке работали и другие «Белорусы», и совхоз не только нагнал план, но даже вырвался вперёд по району. На очередную планёрку приехал инструктор из райкома партии и стал выступать.

– Ранняя зябь, товарищи, – говорил он с важным видом, – это, считайте, то же пар. Районный комитет партии поручил мне изучить ваш опыт, и я должен сказать, что инициатива товарища Солодкина по привлечению к вспашке тракторов «Беларусь» полностью оправдала себя. Товарищ Солодкин проявил подлинную смелость и хозяйственную смётку и отнёсся к делу как настоящий коммунист.

«Ни фига себе! – подумал Колян. – Он же упирался против моего предложения, и его же хвалят!» Он ждал, что, может быть, Иван Петрович произнесёт ответную речь и уточнит, кто же всё придумал с «Белорусами», но тот только сказал, что благодарит райком за высокую оценку усилий тружеников совхоза – и всё. Коляна будто и не было!

Вечером, после работы, Колян пошёл в клуб и там хотел пожаловаться Люде на такое поведение её папочки. Но начинать разговор с жалобы неудобно было, и Колян спросил:

– Скоро уезжаешь?

– Куда?

– Как куда: поступать. Вроде бы уже в институтах экзамены скоро?

– Я не буду поступать.

Колян с трудом скрыл радость:

– Правда? Работать устраиваешься?

Люда усмехнулась.

– Чего ты улыбаешься? – спросил он.

– Смешной ты, – сказала Люда.

Колян озадаченно замолчал, гадая, что означает такой ответ, и уже не стал заводить разговор про свою обиду на работе, хотя на душе было нехорошо.

Он немного потанцевал с Людой – безо всякого настроения – и пошёл домой, сказав, что недомогает. Люда осталась на танцах. Жила она через дорогу от клуба, домой её провожать не требовалось, за это Колян не беспокоился, но когда он пришёл к себе, то действительно почувствовал себя больным: отчего-то скребло и скребло на душе.

Что это значит – эта её усмешка?

И вдруг он понял. Не хочет она в этом году ни учиться, ни работать! Отдыхать будет! От-ды-хать! Это он должен помогать семье, а у неё папочка получает много – отчего годик не отдохнуть! А он, Колян, смешной потому, что ему, Коляну, это непонятно. Ему это непонятно. Как и то, что со вспашкой зяби придумал он, а хвалят другого. Не понимает он этого. Непонятливый. Тупой.

Он уткнулся в подушку и заплакал последними детскими слезами.

1963

 

ГИПОТЕЗА УОРФА

В дверь постучали. Значит, кто-то из коллег-учителей: деревенские не стучат. В деревне это как бы и в самом деле ни к чему: в окна ведь видно, кто к вам идёт. Правда, когда сидишь, уткнувшись в гору тетрадей, за окно смотреть некогда – может, потому попавшие в деревню учителя и сохраняют городскую привычку.

Я оторвался от проверки диктантов и пошёл открывать. Пришёл мой товарищ, тоже словесник, учившийся заочно в пединституте и в нынешнем году подходивший к финишу. Он частенько заходил с просьбой помочь в выполнении контрольной работы или растолковать сложный вопрос: у меня у одного во всей школе было высшее образование.

Я не ошибся: Сергей Иванович вынул конспекты и с обычным своим виноватым вздохом сказал:

– Слушай, тут вот в программе по общему языкознанию пункт такой: «Гипотеза Сепира – Уорфа». Нигде не могу найти про это дело. Может, что вспомнишь?

Про Сепира я помнил только, что он занимался языками американских индейцев и связывал с особенностями языка особенности их национального уклада. Про Уорфа запомнилось больше. Прежде чем стать языковедом, Уорф был пожарником и ещё тогда заметил, что поведение людей часто зависит от языка, от того, как в языке что названо, каким словом. Например, возникает пожар из-за того, что рабочие курили у сточной воды, испарявшей огнеопасные вещества. Почему курили? Потому что слово «вода» для нас – противоположность слова «огонь», мы твёрдо помним, что вода не горит, что ей, наоборот, тушат огонь. И так далее. Я привёл ещё несколько подобных примеров и добавил, что гипотеза эта спорная и в советском языкознании критикуется.

– Не-ет, слушай, это же здорово верно! – с неожиданной горячностью возразил мне Сергей Иванович. – Это ж прямо не в бровь, а в глаз! А наши вечно: всё, что поинтересней, у них идеализм! Нет, как хочешь, мне этот Уорф сильно понравился!

– Это я тебе, наверно, так живо и популярно всё изложил.

– При чём тут ты! Жизнь на каждом шагу подтверждает! Мы вместо того, чтобы о вещи задуматься или, скажем, о человеке, думаем о названии и живём в него упёртые. В название, в слово. Это факт, факт! Вот я тебе случай расскажу.

Работал я в райцентре, в средней школе, и был у нас электрик – Володька Лутохин, мужик просто золото, на все руки мастер, но – алкоголик. То есть не просто пил, а вот именно на учёте состоял как алкоголик. А директорствовал в школе Владислав Фомич Белич – жуткий хам. Ученики его Берьичем дразнили: ну, вроде как сынок Берии. Он и учителей-то всех называл не иначе как по фамилии и на ты, а про обслугу и говорить нечего. Но учителя все в ответ: «Вы, Владислав Фомич, Вы, Владислав Фомич...» – и только этот Володька, если ему надо было директора, гаркал в его же стиле: «Ты, Белич!» Тот, понятно, морщился, но терпел: в школе зарплата у электрика такая, что выгонишь этого – другого не найдёшь. И Володька-то на эту работу потому только пошёл, что уже во всех районных организациях поработал и везде выгнали за пьянку.

У нас в школьном деле – знаешь ведь – всё время за что-нибудь борются. И вот тогда была борьба за перевод школ на односменные занятия. А Белич перед начальством всегда выпендривался – и затеял пристройку к школьному зданию. Быстрёхонько эту пристройку сляпали, но начали учиться – в тех классах, которые там разместили, то и дело гаснет свет. Только Володька починит – дня через три опять замкнуло. Проверил он тогда капитально всю проводку и говорит директору:

– Слышь, Белич, там не только изоляция на соплях, а и в схеме напутано. Заплатишь дополнительно – сделаю как надо.

Согласился директор, и Володька начал переделывать работу этих стройконторских горе-электриков. Три дня с чердака не слазил, но сделал в самом деле без халтуры.

Только дело этим не кончилось. Подписывает ему директор бумагу на получение денег, а Володька объявляет:

– Там, Белич, надо перекрытие сменить: балку грибок съел, как бы не рухнула!

Директор сморщился, как лимон съел – это у него манера такая была: если хочет показать, что его пустяками донимают, сморщится, как кислый огурец, и не говорит, а цедит сквозь зубы.

– Тебе что, – отвечает он Володьке с этой своей кислой миной, – тебе ещё шабашки захотелось? Сперва эти пропей.

Володька вскипел:

– Я тебе серьёзно говорю! Детишек придавит – отвечать будешь!

– Иди, Лутохин, и не вмешивайся не в свои дела. Ты кто: электрик или плотник? Вот и занимайся своим участком.

Володька и вправду на другой же день напился. Но идёт пьяный по улице, встречает директора – тот с завучихой шёл – и кричит ему:

– Белич, попомнишь, сука, мои слова, как детей задавит! Смени балку, растакая мать!

Завучиха Беличу говорит:

– Владислав Фомич, может, действительно проверить перекрытия?

– Евдокия Сергеевна, ты уроки анализируешь – вот и анализируй, а не в свою компетенцию нее лезь. Какой грибок: пристройка новенькая! Чего ты алкоголика слушаешь?

Вот оно, слово-то: алкоголик! Сергеевна и смолчала.

А ровно через неделю все соседи, кто рядом со школой жил, вскакивают ночью от грохота в школьном здании. Что такое? Уж думали, может реактивы взорвались у химиков, а прибегают – в пристройке в одном классе пыль столбом и все парты в щепки! Упал потолок! И ведь хорошо – ночью, а то бы сколько ребятишек побило!

Ну, у Белича всё начальство были друзья – ему и не такое сходило с рук. Отделался он лёгким испугом, а Володьке хоть бы доброе слово сказал. Алкоголик – вот и всё, всё этим сказано.

Пропил Володька получку, вышел на работу – стал помогать этот класс ремонтировать. Он ведь и плотник был хороший, и каменщик – ну, на все руки. Но закончили ремонт, деньги получил – опять напился, и Белич его уволил.

– И что же с ним дальше было? – спросил я.

– Да что: на работу не берут, а денег надо – стал у матери выпрашивать. Все деньги у неё выманил – поворовывать стал, посадили. А там, в зоне, с урками не поладил – и зарезали мужика.

1964

 

РАССКАЗ НА БИБЛЕЙСКИЙ СЮЖЕТ

Аз сплю, а сердце мое бдит. Глас брата моего ударяет в двери: «Отверзи ми, сестро моя, ближняя моя, голубице моя, яко глава моя наполнися росы и власы мои капель нощных.» – «Совлекохся ризы моея, како облекуся в ню? Умых нозе мои, како оскверню их?» Брат мой посла руку свою сквозе скважню, и чрево мое вострепета от него... Отверзох брату моему – брат мой прейде. Душа моя изыде в слово его, и не обретох его. Взысках его и не обретох его, звах его, и не послуша мене. Обретоша мя стражие обходящии во граде: биша мя, избиша мя, взяша верхнюю ризу от мене стражи стеннии.

Песнь песней.

Читаете газеты: в городах у нас восемьдесят процентов имеют отдельные квартиры. Сто отнять восемьдесят – получится двадцать. Так вот, я из этих вот двадцатипроцентных: живу в коммуналке. И то ещё спасибо: сколько моих ровесниц или с папой-мамой теснятся, или в общагах кантуются! Даже из тех, которые замуж вышли.

Ровесницы – это я имею в виду от двадцати пяти до тридцати. Возраст такой, что если не замужем, то либо готовься одна до старости куковать, либо путайся с кем попало. С первым, кто на тебя внимание обратит. Не знаю, сколько тут тех и тех на проценты, но только я лично, когда моя первая любовь меня бросил, когда на другой женился, поскучала-поскучала да и завела себе кавалера из этих вот, из каких попало. И пил, конечно, и едва ли что одна я у него была, но вот ведь бабская-то натура: чем дольше я с ним валандалась, тем больше мне его жалко было. Или уж вправду все люди братья: жалко и всё! Мать пила, отец их бросил – от кого доброму-то научиться?

В свои двадцать восемь лет он жил в общежитии, а я, говорила уже, в коммуналке. Как мне эта коммуналка досталась, я рассказывать не буду, хотя это тоже целая история, а расскажу про соседок. Двое их, и обе змеи подколодные. Ну, бабка Пелагея ещё ладно: хоть ворчея, но по крайней мере родом деревенская и из себя не строит. А вот Алевтина Георгиевна – эта уж точно змея. Учительница бывшая, да притом, когда работала, лекции для населения читала на моральные темы. Раньше для населения читала, а теперь для меня выдаёт. Как у меня Сёмка завёлся, она мне все мозги проела насчёт вреда внебрачных связей и интимной близости («инцимной», она выговаривает) в состоянии алкогольного опьянения. Хотя Сёмка, между прочим, сильно пьяным у меня никогда не появлялся: всё же какое-то влияние я на него имела и старалась в рамках держать. Но ведь придёт – не сидеть же, как мышки. А у бабок уши что локаторы. Я думаю, они и тогда всё слышали, когда мы с ним в постели обнимались, а уж как проигрыватель заведём или там анекдоты начнём травить, старухи тут как тут. То Пелагея:

– Чё у вас всё стук да бряк?

То Алевтина:

– Нельзя ли поцише, молодые людзи?

Сёмка, чтоб старух не заводить, уже и в двери мне звонить перестал: этаж первый, так он, как явится, стучит в окно, и я уж бегу открывать.

И вот раз вечером – поздно уже было, часов одиннадцать – лежу я, не спится, слышу: в окно стучат. Я встаю, света, чтоб за окном видеть, не включаю, выглядываю, а он пьяный в дымину, едва на ногах держится. А уж до этого дня три пил. Я форточку открыла, кричу:

– Ты чего опять надрался, как свинья? Катись домой, чтоб я тебя близко не видела!

А он:

– Кла-ав, пусти!

– Иди, говорю, домой, пока не подобрали, зараза пьяная!

– Клав, пусти, я же мокрый весь!

А на дворе осень, и правда, что дождь прошёл и холодно. Но я себе думаю: ничего, ни хрена с тобой не сделается, с проспиртованным – и чтобы отвязаться, говорю:

– Я сплю уже, разделась. А к Алевтине дядька пришёл, ученик бывший, на кухне сидят. Не хочу я одеваться, и с ними в объяснения вступать не хочу.

– Ну, открой окно, я по окну залезу.

– Холодно, а я помылась только что. Да и окно уже на зиму заклеено.

– Ну, я в форточку залезу.

Форточка у меня, правда, большая – не знаю, как он, а я бы пролезла. И гляжу: карабкается ведь, паразит, лезет на подоконник! Встал на подоконнике, руку в форточку – и мне под рубашку.

– Сём, не надо! Не надо, Сём! А холодный-то! Сём, ну, я двери открою, слезь!

А он за грудь меня взял и держит.

Вдруг гляжу: по улице мигалка милицейская – и прямо к дому!

– Сёмк, милиция! Слазь, я дверь открою. Слазь, а то заберут!

А он грудь тискает и не отпускает.

Вырвалась я, оделась и побежала дверь отпирать. Жду на пороге, а его нет. Неужели, думаю, в форточку лезет? Вернулась, кинулась к окну – нет Сёмки! Кричу – не отзывается. Глянула на дорогу – а его там два милиционера к машине тащат. Они тащат, а он упирается. Тогда один как треснет его по башке – я не выдержала, ору в форточку:

– Вы чего его бьёте-то? Вас же двое, бессовестные!

А тот его опять по башке. Ну, а Сёмка что – пьяный – вырвался, развернулся да мильтону сдачи! Я ору:

– Сём, не связывайся! Не связывайся, Сём!

А что пьяному! Он и другому заехал, который его не бил. Я плащ накинула, выбежала, давай их разнимать. А тот, который начал, и меня двинул. Ну, тут уж и я разозлилась:

– Ах, ты женщину лупить, блядюга!

Плащ сдёрнула – и давай его хлестать по сопатке и по чему попало. Тут друг его ко мне подскочил, заломил руку – и повезли нас с любезным в вытрезвитель.

Сёмку ночевать оставили, а меня домой отпустили, но предупредили, что будут судить. И плащ оставили как вещественное доказательство, что я милиционера хлестала. Я его, оказывается, пряжкой в нос съездила, и на плаще кровь была – так себе, пятнышко, но была.

Отделалась я тогда штрафом, а Сёмку посадили.

Свиданку дали – я спрашиваю:

– С чего ты пил-то тогда?

– А я, Клав, предложение тебе хотел сделать.

1985

 

ВОЛК-НАВОДЧИК

Не поверите, с алкоголем и сейчас борются. У нас в деревне участковый – никому спуску не даст. Недавно старуху за самогонку так штрафанул – до смерти запомнит!

А как дело было? Та устроилась самогонку в церкви варить. В церкви раньше зерно хранили, потом склад перевели: хотели, по теперешней моде, богослужение открыть, да верующих не набралось – ну, церквушка и стоит пустая и не запертая. Край деревни, рядом кладбище, народ особо не ходит – бабка и развернула там своё производство.

И вот как-то раз – зимой дело было – орудует она в этой церквушке, а ведро с гущей за дверь выставила. И подходит к церкви волк. Вышел из лесу голодный, услышал, видно, хлебный дух – и нализался с голодухи этой гущи. Нализался, а закусить-то нечем. Он и пошёл в деревню закусь искать.

А участковый-то наш овечек держит. И вот этот волк направился к его овчарне – и возле забора уснул. Участковый слышит: что-то овечки забеспокоились. Вышел, смотрит: под забором собака лежит. Что за чёрт: убитая или спит? Если спит – с чего уснула на таком месте? И чья собака: в деревне ни у кого такой нет.

Наклонился, разглядывает, а это не собака, а волк! Потрогал – живой. Потыкал палкой – не реагирует. Как в обмороке! С голоду, что ли, ослаб? Скрутил он гостя верёвками, унёс в ограду, а сам думает: что-то тут не так. С чего это зверина вырубился? Конечно, февраль месяц – у волков самое голодное время, но никогда он не слыхал, чтобы животные в обморок падали.

И решил он пойти по его следу. А утречко, пороша – следы как нарисованные.

И вывел его след на эту самую церковь. Бабка: тыр-быр, быр-тыр, я, мол, всю жизнь работала, знатная трактористка была, а теперь жить не на что. Ну, а куда денешься: с поличным застукали!

Волков этих в последние годы развелось видимо-невидимо. И обнаглели страшно: прямо в деревню заходят, сколько случаев было.

1998

 

ЗА БОМЖА

У нас в депо Костя работал, слесарь-электрик. И как-то летом, в отпуске, был он со своим отцом на даче. И пошли они с ним на Иртыш на рыбалку.

Отцу уже за восемьдесят было, а всё рыбачил. Заядлый был рыбак.

И вот – под вечер уже – идут они обратно. Поднимаются по дороге к дачам – там кустарник такой между берегом и посёлком, – и вдруг отец упал в обморок. А кругом ни души. Костя тык-мык, искусственное дыхание делает, массаж сердца – бесполезно: конец старику.

Оттащил Костя покойника с дороги, положил под кустом, а сам побежал в дачный посёлок искать телефон, чтобы позвонить в город жене и детям. Нашёл автомат – сломан, нашёл другой – то же самое. На даче ни у кого из знакомых телефона нет. Стал спрашивать у незнакомых. А незнакомые теперь не всегда и пустят. И можно людей понять: мало ли нынче шкодят! Но наконец попал он на телефон, позвонил домой, чтобы к похоронам готовились, и стал машину искать – тело в город отвезти. Тоже не сразу нашёл: кому охота ночью с мертвецом возиться? Короче, чуть не до утра он хлопотал.

Всё же нашёл одного шофёра, подъехал с ним к месту, где оставил отца, а трупа нет! Сначала думал: место в темноте перепутал, дождался рассвета – нет! Всё вокруг обшарил – как сквозь землю провалился покойник!

Вернулся бедный мужик домой: так и так. А там уж и гроб заказали, и могилу копать наняли.

Позвонили в морг, позвонили в милицию. В морге сказали, что трупа с такими приметами за последние сутки не поступало. В милиции пообещали выяснить.

Время идёт. Гроб привезли, а класть некого! Потом с кладбища приехали: могила готова. Могила готова, а покойника нет! Вот ситуация!

Костя всё же сам в морг съездил, осмотрел там трупы эти. Зрелище не для слабонервных, надо сказать: они ж там голые лежат. Но осмотрел все. Нет отца как нет!

Наконец, к вечеру из милиции сообщили: оказывается, только Костя ушёл, как по берегу проехал патруль. Видят: под кустом старик. Думали, пьяный, подходят – мёртвый. Документов нет, одежда грязная. Решили, что бомж, погрузили, составили протокол, засвидетельствовали с медиками смерть и закопали старика.

Ну, как узнали, в чём дело – откопали, конечно, и похоронили, как человека. Но родным-то сколько переживаний! Этих ментов, когда надо, не дождёшься, а как не надо, они оперативные.

1998

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping

Распродажа штучного паркета