Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

ОБОРОТЕНЬ. ПОВЕСТЬ РУССКОЙ СТАРИНЫ
Николай Мисюров

 

Начало рукописи. От Издателя

Последний раз я посетил **** лет пять тому назад. Помнится, уже поздней осенью, едва ли не на Воздвижение. Воистину: Унылая пора, очей очарованье!

Вот ведь как кстати пришло на ум! Такое не вспомнить никак нельзя, так уж замечательно сказано! Куда тягаться мне, никому не известному робкому новичку на парнасских кручах, с солнцем нашей поэзии, его гений возвысился недосягаемо! Бесплодно изводить бумагу, марая чернилами листы, – дело нехитрое. Но каждодневно и еженощно, как выразился первый среди всех германский гений, кровью сердца (точно пеликан своего единственного птенца) выкармливать дитя собственных чувств и мечтаний – совсем иное! Сия немеркнущая слава – удел немногих избранных. Но что ж делать теперь простому смертному, человеку с воображением и фантазией? Искать ли ему признания среди современников или же хотя бы у потомков?! Прожить тихо всю оставшуюся скучную жизнь лишь безответным читателем? А вдруг назначена была Провидением и некоторым иным оная стезя славы? Только не смогли они прочесть на скрижалях Судьбы свое истинное назначение, понапрасну расточили дар, данный им свыше?

Так что не обессудьте, пущусь и аз грешный в беспечное плавание по морю житейскому, по мере сил и умений преображая мимолетные мысли и воспоминания в поэтические образы. Ох, до чего ж притягательно поприще литератора! Обольщенье муз – искус и пагуба, а бывает что и злым недугом обернется страсть к стихам! Одолеваемый тщеславием сочинительства, однако же удовольствуюсь бренной прозою. Ею тоже писано великое множество безо всякого сомнения выдающихся и попросту замечательных произведений пера, ею прославлено немалое число великих имен. Надежды юношей питают, я же лелею дерзкую мечту когда-нибудь узреть и свое имя согретым в лучах славы. Что же надобно, чтобы быть признанным в своем поколении и оставить добрую память в потомках?! Достанет ли для этого имени на книжной обложке? Авось не так уж и плоха покажется моя история иному читателю... Вернемся ж к началу: не посреди ли раскисшего от осенней непогоды тракта оставил я вас, милостивые государи, когда унесся в мечтаниях своих далеко от всего земного и преходящего? Точно, так и есть!

В коляске было зябко от утреннего холода, так что принужден был я закутаться в добротный плед шотландской шерсти, в ногах же лежал изрядно залоснившийся простой овчинный тулуп, данный мне Кузьмичом. Вдоль разбитой недавними беспрестанными дождями и слегка прихваченной легким морозцем дороги высился молчаливо лес, облетевший уже наполовину. Убранные поля, убегавшие меж поредевшими чахлыми околками до самого горизонта, смотрелись уныло и бесприютно. Поворотивши с тракта, въехали мы на неширокий проселок посреди вытоптанной стадами березовой рощицы. Кое-где поблескивала вода, а местами даже серебристая корка хрупкого льда в выбоинах от копыт. Избитая колея также пестрела грязными лужами. В них плавали облетевшие пожухлые листья вперемешку с крошевом льдинок и отражались мирно серые неспешные облака.

Кругом было пусто и тихо. Колеса нашего незатейливого экипажа мерно катились по нескончаемым кочкам, едва не убаюкавши меня, кучер мой напевал что-то заунывное вполголоса, я же предавался обычной в таких обстоятельствах дорожной меланхолии.

Нескоро въехали мы на запустелый господский двор через покосившиеся тесовые ворота, пару раз при этом пребольно испытав последствия изрядных толчков от того, что коляска сначала неожиданно подскочила на каком-то камне, а потом чуть не заехала в промытую дождями коварную яму, покуда я не велел моему безжалостному возничему остановиться. К удивлению моему на скрып нашей коляски никто не показался в окнах, и лишь спустя некоторое время на крыльцо наконец вышла, кряхтя и причитая, дряхлая ключница Данилы Алексеевича.

Самого же старого барина, сказано мне было с жалостливою укоризною, и как ни прискорбно мне то было услышать, увы, я уже не застал в живых. Он умер, по словам опять запечалившейся вдруг Пелагеи, месяца за два до того, аккурат на день преподобных Иоанна и Гавриила Святогорцев. Старуха всплакнула, рассказывая о том, утерла рукавом порядком обносившегося, но опрятного платья слезу на морщинистом лице своем и согласилась отвести меня на кладбище, для чего тотчас же призвала к себе глазастую и бойкую босоногую девчонку лет осьми. Напоследок, удалившись в комнаты, вынесла мне откуда-то толстую тетрадь в синем сафьяновом переплете и связку пожелтелых за давностью лет бумаг. То оказались записки покойного. Не без снисходительной улыбки я отнесся поначалу к самому факту их существования. А потому, дабы не обидеть добросердечной старухи, с нарочитой бережностью, изобразивши при этом значительную мину на лице, положил их в бричку на самое видное место.

Покойный, без преувеличения скажу, слыл прекрасной души человеком! Но, признаться вам честно, я весьма скептически настроен ко всякого рода запискам наших славных старосветских помещиков, особливо добродушных хозяев средней руки, коим все ж таки есть время долгими зимними вечерами марать бумагу при чадящей сальной свече не одними только подсчетами оброка и агрономическими выкладками, но и литературными опусами.

Разбросанные там и сям по рассохшимся шкапам и дедовским дубовым комодам, все эти с позволения сказать творения имеют престранное, прямо таки удивительное свойство: счастливо миновать Леты, сиречь реки забвения, и непременно быть обнаруженными вскоре после смерти их писавших. Участь их бывает, однако же, незавидна. Даже чудом избежавшие каминного огня при жизни своего хозяина, оказавшись в руках равнодушного слуги, они рискуют пойти на растопку печи; большей части из них суждено безвозвратно погибнуть для пытливых потомков. Иные из них, выброшенные из господских комнат минуя чулан, поначалу обретают временный приют в людской, где долгими зимними вечерами от нечего делать читает их вслух бойкий дворовый малый, с комическими ужимками, а то и смехом с издевкою, да сопутствующими прибавлениями, с приличествующими иным воспоминаниям вздохами присутствующих. После того растаскиваются они на всяческие хозяйственные нужды беспечными наследниками и бесчувственной к барскому слогу дворней. Другим же выпадает завидный случай избежать тлена и быть сохраненными в потомках, хотя бы и оставшись безвестными. Тогда, прибавленные одни к другим, толстыми запыленными связками щедро раздаются теми же наследниками ближайшим приятелям покойного сочинителя, кои, несчастные, сделавшись теперь внезапно первыми и последними, надо полагать, терпеливыми читателями, не имеют должной настойчивости отказаться от таких даров и оказываются невольными хранителями сих бесценных сочинений.

Так и я, сложивши небрежно врученные мне записки на продавленное сидение в бричке и отправившись затем на маленькое тихое сельское кладбище, чтобы почтить память доброго Данилы Алексеевича, совсем забыл было об них!...

Простой деревянный крест, любовно обструганный дворовым плотником и еще не потемневший от природных стихий, скромно венчал небольшой могильный холм, просевший уже местами от затяжных дождей. Постояв недолго с грустью над печальною могилою и воздав молитву небесам, мысленно уповая, как и полагается в сих скорбных случаях, на безграничное милосердие Господа Нашего Человеколюбца, Распорядителя всех юдолей человеческих, я даже тотчас живо припомнил подходящую строку из новоанглийской Греевой элегии:

Он кроток сердцем был, чувствителен душою –
Чувствительным Творец награду положил.
Дарил несчастных он – чем только мог – слезою;
В награду от Творца он друга получил...

Оплакавши подобным образом моего покойного друга и помянув добрым словом его чувствительную душу, я обчистил ненароком выпачканные в кладбищенской белесой глине сапоги об мокрую траву и пошел прочь от сего последнего смиренного приюта земного.

Стали сбираться новые ужасные свинцовые тучи, небо разом заволокло, того и гляди готов был хлынуть дождь — надо было спешно ехать назад. Я еле добудился моего вздремнувшего на минутку возницы, ибо он успел, подлец этакий, пропустить стаканчик-другой замечательной забористой Пелагеиной наливки, и стал торопить его в энергичных нелицеприятных выражениях везти меня наконец домой. Не ночевать же нам было из-за холопской нерасторопности и барской безалаберности (увы, таков русский человек!) на запустелом месте!

На обратном пути, исстрадавшись от жестокой тряски и изнывая дорожной хандры, я все же решился развязать бечевку и, вытащив наугад несколько листов из связки, полюбопытствовал их содержанию. Еще не завечерело, потому, не особо утруждая глаза, я принялся читать. Лошади тащились медленно, точно квёлые, опустив морды и лениво фыркая, едва перебирали ногами, то и дело вязли копытами в мерзлых комьях, и никакие угрозы то и дело применяемого по прямому своему назначению кнута не возымели должно действия на бедную скотинку. Добродушно понукавший ленивую каурую да пристяжную молодую пегую Кузьмич не мог никак их растормошить.

От нечего делать я увлекся сим нескучным чтением, да и старинный ровный почерк Данилы Алексеевича мог без особых усилий разобрать на ходу, невзирая на размеренные изрядные качки коляски моей из стороны в сторону. К чести покойного, замечу, что складность слога и подкупающая простота выражений при выказанном глубоком познании жизни пленяли с первой же фразы. Прежнее предубеждение мое к сему роду сочинений понемногу развеялось, в конце концов записки его заинтересовали-таки меня! Не знаю, уж и чем они проняли меня до души! Да ничего в том удивительного! Ежели припомнить из исторических примеров, то и непревзойденный в веках славный Вергилий явился изумленным взорам столичной публики державного Рима поначалу скромным выходцем из деревенской глуши близ провинциальной Мантуи. Эк, куда хватил, скажете! Что ж равнять римскую поэзию золотого века Августа, в веках просиявшего достославного цезаря, и нашу родную словесность, еще не вышедшую из младенческого состояния?! Нынешнее царствование, замечу, столь же многообещающе начавшееся, будем на то уповать всячески, благополучно продлится далее! Боже, царя храни! Славному долги дни дай на земли…

Одни поэты на скрижалях истории прославлены, а другие ни за понюшку табака сгубили свой талант, таскаясь по дешевым трактирам на Выборгской стороне… Одно дело — исполин, возвышающийся горделиво над всеми соперниками из разных народов и времен, а иное — безвестный уездный сочинитель, погубленный ...

Что до записок моего почившего друга, то в них не было, по крайней мере, ничего, досадно сопутствующего непременно бумагам такого рода. Как то: описание наиподробнейшее младенчества своего в анекдотических пересказах домашних, необременительной, как водится теперь, службы в новой гвардии, утомительного перечня замужних, незамужних и вдовых теток, прочих сродственников со стороны отца, затем материной родни, еще скучных упоминаний о недородах и падежах скота, пьянстве и воровстве дворни, мошенничестве старосты, долгах et cetera.

Это были повести! Да, да, повести, с увлеченностью сочинявшиеся покойным, но так и не решившимся, очевидно, при жизни представить их хоть когда-нибудь на строгий суд публики. Многие из сих рассказов написаны были довольно затейливо и показались мне весьма даже прелюбопытными. Иные представляли собой всего только наброски задуманных и не осуществленных сочинений. Не везде автор их, надо признать, был в ладах с мудреной нашей Российской грамматикой. Справедливости ради замечу, что и первый Поэт наш, и тот недавно в очередном своем творении просил великодушно извинить его за возможные ошибки, хоть мол и заглядывал он «встарь в Академический словарь»... А уж уездные грамотеи-то, по правде сказать, все больше на Придворном календаре да по старинным письмовникам выучиваются витиеватым выражениям!

Слог сих незатейливых творений Данилы Алексеевича был любопытен, во всем видно было искреннее желание автора оставить после себя нечто приятное возможным читателям своим и быть может даже увлекательное. Разборчивому зоилу тут нечего упражняться в остроумной критике – одним словом, доморощенное сочинительство! С шотландским кудесником Вальтером Скоттом или же новомодным заморским кумиром публики, Джемсом Купером, добрый друг мой явно не был знаком и вдохновение черпал более в исторических анекдотах Отечества и старомодных повествованиях баснословной русской старины. Не везде были приличествующие историям заглавия, в иных местах следовало бы поправить кое-что, зато уж в вымысел собственный сочинявший верил, надо полагать, едва ли не взаправду. Что и делало повести достойными внимания! Как говорено однажды неким мужем именитым, хоть и по другому поводу, и в анналах истории, читал я где-то, то изречение запечатлено: Святая простота!

Кротости русскому человеку не у инородцев учиться, ежели в бунташное своеволие не впадем при дурном повороте дел, невесть откуда взявшейся святостью изумляли мы не раз и иноземцев, и самих себя, а уж русскою простотою впору в разнос торговать! Припомни хотя бы летописное сказание о призвании Рюрика с братьями, Синеусом да Трувором, простодушными новгородцами: «Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Да поидите княжить и володеть нами…«.

Что касаемо до записок, над иными страницами я, признаюсь, готов был заплакать от сочувствия несчастному Даниле Алексеевичу, другие же напротив, не стану скрывать, насмешили меня изрядно; некоторые же заставили последние волоса мои на голове вздыматься от невольного ужаса.

Одна из сих историй, написанная лучше прочих, сильно поразила мое воображение; она была до разочарования коротка, но чрезвычайно увлекательна. А избранный необычайный предмет повествования возбудил тотчас же в моем скептическом уме самые мистические размышления. Да так, что я даже на какое-то время усомнился, точно ли привычные понятия истинны, и едва не поспешил отречься от ныне общеизвестных всякому образованному человеку и распространенных теперь повсюду познаний.

О подобных странных вещах принято у нас рассуждать после вечернего виста и варенья на блюдечках в захолустных уездных собраниях, где в компании с завсегдатаями из числа поместного дворянства можно встретить презабавные фигуры из среды канцелярского чиновничества. А уж на сельских посиделках простонародья подобными страшилками да байками и того пуще увлекаются! Стоит шальному ветру подуть непривычно, загудеть вдруг в трубу с выкрутасами или не дай Бог задуть свечу не к месту, тут как тут являются непременно изобретательные охотники потешить доверчивых слушателей рассказами один другого страшнее! За первыми, для начала как бы к случаю рассказанными, непременно последуют новые, а там на очереди еще и еще, все с упорным намерением жутких страхов нагнать на боязливых да глуповатых слушателей. Глядишь, к полуночи у глупеньких юных барышень глазки сверкают, точно у испуганной мышки под лавкой, у слабодушных матушек сердце в пятки давно ускакало, нередко у иных мужественных супругов и отцов на головах волоса дыбом готовы встать, коли не выпали бы прежде или же не выдраны были в семейных баталиях теми же супругами. А неугомонные злодеи-шутники вдобавок в сенях кочергой по стенкам давай возить! То-то потеха начинается!

И все ж необъяснимые и загадочные происшествия, коим можно сыскать-таки живых очевидцев, или же привести вполне достоверные и весьма убедительные описания, совсем еще не готовы разъяснить нынешние господа-ученые скептики.

Ум человеческий – лишь малая толика Божьего Промысла, зачастую разум оказывается бессильным перед загадками жизни, и тщеславные успехи мысли не имеют порой никакого касательства к подлинному постижению заповедных тайн бытия. Далеко не все в подлунном мире позволительно втиснуть в рамки выдуманных философических систем. А если все неуловимое и неподвластное сухой логике и рассудку попросту принадлежит другому миру? Не следует ли оные случаи рассматривать кратким проявлением Высшего смысла в нашей обыденной и скучной жизни? А может это просыпается в нашей крови потаенный и древний страх перед незнаемыми силами Вечной Природы? Одному Творцу ведомо, что есть вожделенная истина, слабый человек же заблуждается в самомнении ее когда-нибудь отыскать...

Ну да ладно, не стану утомлять более отважившихся взять в руки эти записки напечатанными, изрядное мое предисловие как бы не показалось какому дотошному любителю нескучного чтения на ночь пожалуй и ненужным, пора бы его и окончить! Вот вам история моего покойного приятеля. Читайте и судите сами!

(Продолжение следует)

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping