Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

ЭТА МУЗЫКА БУДЕТ...
Мария Дмитриева

 

Я еду в поезде. Деревья за окном бегут, как гости от хозяйского бульдога... Нет. Судя по их скорости, удирают они от некормленной три дня кавказской овчарки. А там, так далеко, что нужно обладать нечеловеческим зрением, чтобы увидеть, остались ОНИ на серокаменном, напоминающем готический собор, с тусклым запахом склепа, вокзале... Все эти Ядрены, Матрены, Рыжие, Пыжие и Конопатые. Они складываются вдвое; потянув за нужный волос, собирают лицо в черносливину и орошают накрахмаленные платочки горючими слезами.

А мне их не жалко. Мне, мизантропу (хотя меня считают великим гуманистом) с улыбкой Бориса Карлоффа (а все полагают, что Омара Шарифа) и пламенным мотором вместо сердца (здесь окружающие со мной солидарны).

Со мной Музыка. А мне больше никого и не надо. Я и она плавно перетекаем друг в друга, и если нас попробуют разделить, кто-то один неизбежно погибнет от недостатка кожи и кровеносных сосудов. Сейчас Музыка бесится, сотрясает плеер, требуя выхода, изрыгает пламя, облекая меня в пульсирующий огненный кокон. Ревнует. Чувствует, что я не могу сейчас дымить паникадилом на Московской Октябрьской или забивать костыли вместе с оранжевыми бабами.

Я еду в плацкартном вагоне. Ненавижу купе: сразу возникает ассоциация с задраенной консервной банкой, в которой ты и еще три серебристых жирных рыбины подвергаетесь Специальному Посолу.

Сейчас напротив меня располагается только несгораемый шкаф на кривых сухих ножках, с глобусом наверху. Остальные, оставив шкаф по причине его неподъемности, курят у туалета. Я же не курю из принципа, хотя мне восемнадцать, и все мои друзья с закрытыми глазами, по запаху, могут отличить «Marlboro» от «Chesterfield`а». В детстве родители застращали меня Легкими Курящего Человека, хотя мой отец, вдыхающий кислород и выдыхающий табачный дым, вовсе не производил впечатление мужа с изъеденной ржавчиной сеткой-рабицей под ребрами.

Шкаф вращает глобусом, являя моему взору безмятежные просторы Тихого океана, и, распахнув Марианский желоб, бросает туда две раскисшие шоколодные конфетки, а фантики комкает и мечет в раскрытую пасть спортивной сумки,

И не попадает, что тоже бывает, —
Сбиты прицелы...

В коридоре, прилепившись к окнам, стоят девушки, мечтательно глядят в туманну даль, изредка переступая с ноги на ногу, как лошади в конюшне. На плечах одной из этих стреноженных девиц лежат солнечные погоны, и медная ее грива нестерпимо полыхает. Я решительно откладываю дребезжащий плеер, тем самым наказывая моего близнеца за непонимание и эгоизм, подхожу к девушке и кладу ладони на ее обтянутые индиго ягодицы. Я не ору при этом, как Кастор Трой, и со стороны кажется, что я, втиснув руки в карманы, смотрю, как от меня, сверкая пятками, удирает лес. Спрашивается, чем я мог его так напугать?..

Девушка накрывает мои ладони своими, и я слышу ее голос, журчащий, как лирически настроенная Музыка в моем плеере:

— Тебя как зовут-то, поездатый?

— Туве Янссон.

Она переливчато смеется:

— Это женское имя, книгочей!..

 

Я демократ и к тому же сторонник утверждения «Все, что имеешь, все пригодится», поэтому женское начало в себе развивал наравне с мужским, имел твердую «пятерку» и по физкультуре, и по литературе и пользовался равным расположением обоих полов. В детстве я пел, как Гайдн, кумиром моим был Чикатило, и пробовал писать стихи, например, такие:

Сегодня ночью, ровно в час,
У вас взорвется унитаз.
Мне нужен труп. Я выбрал вас.
До скорой встречи.
Фантомас.

Потом, правда, я где-то слышал это без указания на мои авторские права.

Компания старших друзей считает меня женственным. Впрочем, понятия «женственный» и «голубой» в корне отличаются друг от друга, и я не особо напрягаюсь. В конце концов, у меня всегда были девушки, хотя...

Недавно я сформулировал утверждение, согласно которому каждый человек оправдывает свое имя или хотя бы один из его слогов. Например, последний слог моего имени, написанный латиницей, — Rey — в переводе с испанского означает «король».

В нашей тусовке, напоминающей, в зависимости от настроения, то свору охотничьих псов, то сонм больничных нянечек, есть некто Сергей, о втором слоге имени которого можно и не упоминать. Мы как-то, будучи изрядно «потяжелевшими», играли в фанты (довольно странная забава для совершеннолетних в большинстве своем индивидов), и на мой фант — серебряную сережку в форме терзающего свой хвост ящера — выпало переспать с Сергеем. Продрав глаза, ведущий Шпендик объявил, что я могу отказаться, и фант, в общем, предназначался девушке. О, если бы он знал, что лишает меня свободы выбора, именно разрешив выбрать!..

На следующий день Сергей пригласил меня к себе, и в его квартире, нафаршированной, как пирог мясом, новейшей техникой, мы до вечера бакланили о дзэн-буддизме, конфликте желтого и черного солнц в античной литературе и о Кибирове. Сергей относится к той немногочисленной группке Homo Sapiens, с которыми я не чувствую себя поношенным, пропотевшим свитером, стонущим под натиском моли-ненависти.

Провожать меня он не пошел. Видимо, понял. Я теперь перед ним в неоплатном долгу, и не будет мне покоя, пока я не верну хотя бы часть...

 

Меня бесят сравнения, особенно, когда сопоставляются несовместимые понятия. Например, извечные попытки нажиться на использовании товарного знака жизни. Ее сравнивали с шоссе, перехождением поля, мигом...

Поезд — тоже банальное до пенопластового скрежета в голове сравнение. Я бы непременно придумал что-то свое,

Но сметана на бананах, молоко на губах...

 

— И все-таки,— сказала Сладкая N, отходя от меня на безопасное (с ее точки зрения) расстояние, — как тебя зовут?

— Иисус Шикльгрубер,— ответил я совершенно искренне.

— Ну... а меня более банально — Девушка Твоей Мечты.

Она, впрочем, могла бы и не представляться. Произошла ошибка в Матрице: я уже давно знал ее имя. Официально она звалась Марией. Вот еще одно подтверждение моей теории имен: последний слог — «я». Она и была мной, я смотрелся в нее, как в Музыку. Даже два черных длинных головастика, лежащих над ее глазами, были почти такими же, как у меня, только мои, пожалуй, лучше питались.

 

Вообще-то, в повседневной жизни я предпочитаю думать головой, а не противоположным местом, и этим самым отличаюсь от моих досточтимых друзей, кроме, может быть, вышеупомянутого Сергея. Было время, когда я встречался одновременно с пятью девушками, и был момент, когда все они узнали друг о друге и хором сказали мне: «Вали отсюда!»

Собственно, о девушках. Юная особа может считать меня своим парнем, даже если я просто проводил ее домой, купив по дороге два пива. В данном случае меня подводит щедрость: если я куплю пива только себе, кайф мне испортят глаза вопиющего в пустыне, смотрящие на меня с немым укором. Я, конечно, могу отвернуться... но здесь мне мешает извечное желание видеть глаза собеседника. Собственно, я мету пургу: Девушка была у меня всего одна — с миллионом инкрустированных кольцами пальцев и тысячей ртов, то прохладных и влажных, как губка после душа, то настолько жарких, что слюна в них кипела, угощающих меня выдирающими гланды французскими поцелуями...

Она читала мир, как роман,
А он оказался повестью.
Имя Ей — Музыка.

Я потерял невинность в шестнадцать — это не коммерческая тайна. Сейчас я даже жалею о том, что произошло тогда под шипение пива и лязг жестебанок, поднимаемых за «взрослую жизнь», ибо только на следующее утро я встретил свою Единственную. Она вломилась в мою жизнь с рыком Тилля Линдеианна: «Was tust du — doch nur ein Tier!!!» — и я понял, что это про меня. Она разбила мою Часовую скрижаль, заставив бедное мое тельце вращаться по совершенно новой орбите.

С моей Единственной я впадаю в экстаз. Нет, в данном случае речь идет не о прокушенной временем посудине, сданной в утиль... Я нажимаю «Play», мягким движением поворачиваю ключ... и несусь вперед с невиданной быстротой! Эх, Ньютон, ты безнадежно отстал от жизни со своей скоростью света!.. Она зарождается сначала в одном моем ухе, откликается в другом, все быстрее, быстрее!.. Она хватает и стискивает, по капле выдавливая из меня музыку страдания, ее монолог в моем мозгу разрастается, как атомный гриб — и я сам рождаю мелодию, я сам пишу такты! Я открываю рот, и оттуда вырываются лязг гитар и канонада драмс, и надрывный визг саксофона, и... Я чувствую, как из-под моих закрытых век, трепещущих, как листья на ветру, цепляясь за кожу, медленно катится кипящая слеза, смахиваю ее, открываю глаза... и вижу на своих пальцах кровь...

Возвращаясь к герлам и пиву, могу сказать, что даже долгий — «взатяг» — поцелуй, который мои извечные друзья воспринимают, как стартовый выстрел на пути к плотскому и прочим видам сближения, я считаю жестом исключительно дружеским и никого ни к чему не обязывающим. Впрочем, как справедливо заметил мой товарищ, из дружеских побуждений можно и вздрючить.

 

Я проводил Девушку Моей Мечты до ее койки... и счел, что путь назад слишком долог и полон опасностей.

Какая-то женщина на верхней полке заворочалась, проснулась... и поняла, что лучше бы она этого не делала.

 

Вся моя жизнь есть бесконечная борьба с болью, а все мои татуировки и ападавра — лишь средства этой борьбы, способы пересилить боль, преодолев ее.

Еще будучи эмбрионом, я заметил, что воспринимаю боль острее, чем прочие Homo. Когда мы сдавали кровь на анализ, мои товарищи уже через час забывали об этом, а я мог стенать над своим пальцем еще пару дней, и не потому, что я мнительный, а потому, что мне действительно было больно: внутри пальца будто перемещалось что-то большое и тяжелое, доводя меня до желания взять тесак и рубануть что есть сил по запястью.

Иногда я думаю, что моя I-330 выбрала меня именно из-за моей сверхчувствительности. Сказать, что я выбрал ее, — еще большее богохульство, чем во времена «большого террора» помочиться на портрет Кобы.

 

Она долго подбиралась ко мне, кружила, топча окольные тропы, высчитывала каждый свой шаг, то удалялась, то приближалась так, что я чувствовал костлявую лапку холода на своей пояснице. Она просачивалась в квартиры моих знакомых, вынюхивала, выведывала...

Той ночью мы с другом курили черный цейлонский чай. На верхнем этаже гоняли «Rammstein»: «Spiel ein Spiel mit mir...». Я увидел Ее тогда в первый раз. О, если бы в последний!.. Она протягивала ко мне руки с остро отточенными ногтями, она звала...

На следующий день я проснулся с ощущением патоки, склеившей мои ребра, и железных опилок в глазах. На руке у меня было написано: «Бродский Иосиф» и дан адрес. Почерк, вроде, тоже был мой. Друга в квартире не было, в холодильнике остался только вышеупомянутый байховый чай, так что заправиться я решил у доселе незнакомого мне Бродского.

 

У указанного подъезда наворачивал круги видный кавказец цвета негра, провалившегося в бочку с черной краской. Я, вообще-то, не большой любитель горячих южных парней, этаких «Spice guys»: они обвешивают, у них вечное состояние стояния, и один из них как-то сделал мне (тогда еще бледному, трепетному отроку) непристойное предложение: попрошайничать, половину прибыли оставляя себе, — но я признаю, что под жарким кавказским солнцем произрастают порой удивительные красавцы. Увиденный мною свежеокрашенный негр относился к последним. Он что-то бормотал, заламывал руки и смотрел вверх. Я тоже поднял голову и увидел, что на девятом этаже на подоконнике, свесив вниз ноги, сидит изможденное существо в очках-биноклях и явно хочет освоить способ спуска на первый этаж, отнимающий меньше времени, чем лифт.

Поначалу я подумал, что попал на репетицию студенческого театра: дети во дворе как ни в чем не бывало доламывали зеленые насаждения, старики неизменным глаголом выжигали на представителях поколения next клейма проституток и наркоманов. Никто не звонил 911 и не делал попыток посредством телепатии заставить существо образумиться.

— Бродский!— слезно и зычно крикнул кавказец.— Бродский, одумайся!

Существо сокрушенно качнуло головой и передернуло плечами.

— Бродский!— гремел любимый сын южного солнца.— Тебе что, бабы жалко?! У тебя же сто таких еще будет!

— Жалко,— отвечал девятый этаж.

Я не поклонник Шекспира и мыльных опер, пузырящихся по мотивам его творчества. Я был зол и голоден.

— Эй, ты, оле!— крикнул я, выступив вперед.— Если ты думаешь, что твое шоу меня вставляет, то ты ошибаешься! Еврейским вопросом пусть занимается Фейхтвангер, а меня это не касается! Сначала ставь закуску, а потом я могу и спектакль посмотреть! Ну?!

Наверное, я был тогда убедителен, как Кашпировский, потому что тезка известного поэта втянул себя обратно в квартиру.

Под пиво и кильки в томате я узнал, что Иосиф застал свою любимую девушку в зловонном школьном туалете с двумя парнями. Рамзес Второй Таги-заде (так представился мне жгучий кавказец) твердил о мести, показывал нож размером с японский «katana blades». Потом они запели.

Я был тогда тепличным растением, любил клубную музыку и за версту обходил расхристанных волосатых парней, пропагандирующих new-wave и free-love. Все они, по моим представлениям, были уроды, отщепенцы и, в общем, неприятные люди, которые «шалят» и поклоняются неведомому языческому божеству — Свободе.

Я впервые подпустил к себе мою Единственную настолько близко, чтобы попробовать Ее на вкус. Все существо Ее дышало доселе незнакомой мне, непостижимой силой. Она открывалась мне... Это было как... как с девушкой, когда первые дни или даже недели знакомства она не дает целовать себя в губы, а потом вдруг безропотно покоряется тебе, и ты позволяешь своим рукам и губам вещи, которые сам же потом признаешь недопустимыми и удивишься, как такое могло произойти.

Я чувствовал, как в душе моей поднимается вихрь и низким угрожающим гулом наполняет меня, сметая все мысли и эмоции, оставляя белые голые стены. Я кричал и рвался в безжалостных объятиях самой страшной боли, какая только может быть; я выстанывал молитвы и выплакивал прощение, я... Крючья из тончайшей проволоки растянули и искорежили мою плоть. Я плакал кровью, но она текла не по щекам, а вовнутрь меня, заливая душу, наполняя ее пряной горечью, болью, которая въелась в мой разум и осталась там.

Солнце мое, взгляни на меня!
Моя ладонь превратилась в кулак.
И, если есть порох, дай огня!
Вот так.

Я причащался Цоевской «Кукушкой», еще не зная точно, но кожей чувствуя, что это только репетиция. Настоящая боль — та, которая несет свободу и счастье, очищая душу, — была впереди…

Песня оборвалась коротким всхлипом. Бродский плакал, уронив на руки трясущуюся голову. Я впервые видел слезы на глазах парня, и мне было горько, страшно и одновременно противно смотреть на его неестественно белые пальцы, вцепившиеся в волосы, на дрожащие плечи… Иосиф казался мне маленьким и слабым, как ребенок, и я, плохо понимая, что делаю, обнял его за плечи и говорил усыпляющие разум банальности, и плакал вместе с ним, чувствуя сокрушающую полноту и силу его горя…

Прощаясь со мной у лифта, Заде положил руку мне на плечо и сказал безапелляционно:

— Ты принят.

— Куда ? — не понял я.

— В нашу рок-группу.

Я почувствовал себя человеком, желающим открыть купальный сезон во второй декаде марта. Холод опалил мою спину, в мозгу завертелись странные строки, которые я не захотел признать своими… Я не отказался. Тогда я еще носил имя, данное мне при рождении, но уже задумывался о том, чтобы сменить его. Я был неким эмбрионом, который мать, в зависимости от настроения, то поливает классической музыкой, то пичкает «левым» алкоголем и травяным дымом, а по вечерам гадает, сколько же ручек и ножек получится в результате у ее чада.

Я не отказался — я еще не был смурным Иисусом Шикльгрубером— но и не согласился. Почву для пересадки мне нового имени еще не удобрили, но успели хорошенько взрыхлить.

 

Девушка Моей мечты сидела у меня на коленях. Я целовал ее в шею, так, как не целовал ни одну обычную девушку. Я запоминал ее вкус и запах, принимал и утверждал их… В последнее время для меня в сексе главным был профессионализм, а не чувственность. Сейчас я изменял себе.

— Нравится ?..— шептал я, едва касаясь губами ее уха. — Нравится ?..

— Да…,— отвечала она, изнемогая.

Это было почти так же, как с Моей Единственной, когда я переставал видеть из-за крови, заливающей мне глаза, и душа моя раскрывалась, превращаясь в одну большую, страшную рану, — так я впитывал «Черно-белые танцы» или «Klavier».

Девушка моей мечты повернула боль другой стороной — тяжелым, изматывающим удовольствием, когда я и она переставали быть людьми, превращаясь в детали фантастического конструктора — этакого виртуального «Lego», — которым надо соединиться, чтобы составить законченное произведение; когда при каждом движении…

Я гулял по поезду, восстанавливая силы. Мне предстояло серьезное испытание — Раммштайновский релиз «Mutter». Музыка в моем плеере бесновалась, как джинн в бутылке. Она требовала нажать «Play», умоляла, угрожала. Я был глух. Я служил Ей — значит, Она была моей работой, а работа и личная жизнь — параллельные вещи.

Я уже почти прошел СВ, когда в одном из купе услышал вдруг «Серебро Господа Моего». Я кинулся на звук, как заблудившийся в лесу на пресловутое «Ау!»

«Разбирающийся» пассажир радушно раскрыл передо мной дверь своего временного жилища. Я тихо ахнул и чуть было не выпустил из рук плеер.

— Сергей Ильич…

— Ну, здравствуй, Иисус ,— сказал он и обнял меня.

Я вцепился в него, как фанат в билет на концерт своего кумира, я прятал голову на его груди, и слышать надежный, успокаивающий стук его сердца было для меня важнее, чем чувствовать землю под ногами.

Мы пили крепкое пиво и говорили, в общем, непринужденно и довольно развязно, как и полагается старым друзьям, но я чувствовал, как в воздухе между нами нагнетается напряжение и легкие пылинки, намагничиваясь, останавливают свой полет. Еще немного — и белая электрическая нить вспорола бы пространство купе.

— Куда путь держишь? — спросил я.

— В Москву, к бывшей, — Сергей закурил, — и по делам заодно. Честно, не думал, что мы поедем одним поездом.

Пауза. Электрический треск воздуха. Молчание может сказать нам друг о друге больше, чем самый откровенный разговор,

И горе мне, если впал я в безмолвие…

 

— Как группа ?— спрашивал Сергей, потягивая пиво.

— Группа… — хмыкнул я .— Заде уходит в армию, Иосиф рвется в Штаты на стажировку, а я хочу поступить в МГУ. А так ничего, играем пока…

— Брось! Если бы все грузились подобным образом, мир лишился бы «Аквариума», «ДДТ» и многих других… Над чем работаете?

— Иосиф пишет музыку на мои стихи. Есть еще «рыба» и несколько разрозненных аранжировок. Стремимся записать живые барабаны, но нужно напрячь знакомых Бродского. Еще я встретил девушку. Она красивая, и мне хорошо с ней. Но я боюсь, что Она может причинить ей вред.

— Видишь, твоя теория дает трещину. Ты считаешь себя абсолютом, но возвышаешь Музыку над собой.

Я пожал плечами.

 

Моя теория, в четырех словах, состоит в следующем: каждый сам себе бог. В любом человеке, по определению, есть частица божественного, но настоящим богом может стать только тот, кто осознает себя таковым и будет постоянно совершенствоваться, побеждая свои слабости и постигая мудрость. Если человек слаб, и ему нечем заполнить себя, он выдумывает бога. Если человек духовно богат, над ним нет никого, кроме него самого.

Не одну долгую ночь я провел за книгами; как удав, глотал не жуя зороастризм, теорию сексуальности Фрейда и физику атомного ядра; и, наконец, настал день, когда словосочетание «духовная пища» перестало вызывать у меня улыбку Джоконды.

Слабостей у меня на тот момент было две: я не мог ударить девушку и вступить в гомосексуальную связь. Потом я понял, что есть в мире девушки, которых надо бить по определению, а у партнеров-мужчин меньше гедонистических стремлений, чем у женщин. Одна моя подруга, проглотив как-то три таблетки димедрола, стала оскорблять меня, и я предупредил, что ударю. Она усмехнулась: «Ну, ударь!». Разве мог я отказать даме?.. А Сергей…

 

— Еще пива ?— спросил Сергей.

— Хорэ,— отозвался я.

Мы говорили еще довольно долго, в основном о бывшей жене Сергея — женщине, которая слабо волокла в восточной философии, но зато почитывала Карнеги. Я пил и пил, и вдруг меня потянуло к Сергею с такой силой, что я не смог бы противиться, даже если бы захотел… Сергей отстранил меня и сказал чуждым голосом автоответчика:

— Иисус, ты безобразно пьян. Иди умойся.

Я стоял в туалете. Вагон и меня закономерно качало в разные стороны, так что мое отражение в зеркале держалось прямо, как жертва столбняка. Тонкий, одышливый смех плющил меня.

Господи, как я мечтал об одиночестве в толпе! Как хотел исчезнуть из ненавистного мне города, где каждый ортодокс жаждал распять меня, а каждая особь женского пола — затащить в постель! И зачем мне сейчас Сергей, пробуждающий во мне странные желания и критикующий мою теорию?.. Кто он мне, Господи?!. Отец, брат, друг детства?.. А эта рыжая девушка, которую я уже отымел, но еще не знал ни ее фамилии, ни возраста, ни социального статуса, кто мне она?!

Она так пьяна от этого воздуха,
Она влюблена в расческу и зеркало.

А мне-то что с ней делать? Господи, в мои чистые 18 мне угрожает опасность стать отцом двоих детей, так зачем еще эта девушка?! И Сергей, который, стоит нам начать сближаться, отпинывает меня, типа «Каждый суслик — агроном»! И этот треклятый плеер!.. Да за что мне все это, Господи ?!.

Не надо, Господи, можешь не отвечать. Я все равно не верю в Тебя…

Не кисни, Иисус,

Каждый грамм металла должен чувствовать в себе сталь!
Мы в любой заготовке обязаны увидеть деталь!..

Одной из важнейших «заготовок» моей жизни является группа.

Рамзес пригласил меня, но еще долгое время я уходил в глухую несознанку, отключал телефон и вообще шифровался, как мог. Но, видно, это была судьба — Заде подкараулил меня в подъезде — и все поползло.

Первоначальный состав команды был достаточно прост: Бродский сел за клавиши, Рамзес — за ударную установку, а мне досталась соло-гитара. Позднее к нам присоединились Всеславур, «отжатый» из другого квартирного коллектива, они с Заде составили ритм-секцию, и бывший пацифист Рейнбоу, он играл на «кофейнике».

Честное слово, я был искренне убежден в том, что наша первая репетиция закончится дракой, в которой мы изломаем всю с таким трудом добытую аппаратуру о головы и хребты друг друга! Мы не могли, просто НЕ МОГЛИ существовать бок о бок, а о творческом соитии я и подумать боялся. Мы были настолько разными, далекими друг от друга людьми, что сам факт нахождения всех нас в одной квартире должен был заставить жильцов того злополучного дома спасаться, пока целы. К счастью, жильцы не знали, какой опасности подвергались.

Интеллигентный Иосиф писал сомнамбулические, пузырящиеся стихи (с его фамилией от этой обязанности просто нельзя было уклониться) и мечтал об умном, выхолощенном арт-роке. Рейнбоу, боготворивший Б.Г., тоже стремился окропить музыкой души эстетов и гурманов и углублялся в метафизику и дзэн-буддизм, но при соответствующем нажиме был согласен и на демократичный фанк-соул. Мне на том этапе развития было абсолютно все равно; я еще не был настолько увлечен роком, чтобы проявлять инициативу. Заде, не признававший ничего легче «Slayer», мечтал об эпическом стенобитном саунде. Всеславур усиливал крен группы в матерый «традишн».

Первое, в чем мы все сошлись, было название — «Generation». У Бродского, правда, это ассоциировалось с «Genesis», и даже прозвучало не совсем уместное слово «плагиат», но он остался в меньшинстве.

Грамотно обмыв основание группы, мы стали накапливать материал. Иосиф был достаточно продвинут для того, чтобы писать и тексты, и музыку. Рейнбоу делал отменные искрящиеся аранжировки. Я тоже предлагал свои стихи, но их единогласно признали «неуместными воплями поэта-попсовика», и предложили мне поближе познакомиться с гитарой. Я оскорбился до глубины души, перелопатил Летова, Цоя, Шевчука, но опусы мои по-прежнему источали патоку и запах мыла. Я понял: писать полноценный рок-материал я смогу только тогда, когда кто-нибудь возьмет боевой топор и от души рубанет по тому чахлому деревцу, которое гордо именуется внутренним стержнем моей личности, так, что сок брызнет и потечет по коре. Такие «кровопускания», как это ни прискорбно, бывают полезны.

 

Случай представился раньше, чем я предполагал, и я не успел заготовить соломы для пущей сохранности моей пятой точки.

Я был знаком с одной девушкой. Мне было 16, ей — 21, и мне очень льстило, что она обращает на меня внимание. Надо отдать мне должное: я уже тогда был красив (а скромность — мое третье качество после красоты и ума), но разница в возрасте была слишком очевидна.

На пятый день нашего знакомства мы собрали большую визжащую компанию и отправились пить на флэт.

Я был тогда невинным и, следовательно, осторожным и безынициативным, а девушка все настойчивее ухаживала за мной, так что я прятался от нее по всем углам, но она всякий раз меня находила. Ее присутствие и алкоголь возбуждали меня, и я думал:

Ни к чему тормоза,
Их придумали трусы, которые за.

Потом девушка отвела меня в комнату и жарко дохнула мне в ухо: «Я люблю тебя, малыш…«.

И мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло!..

Мне казалось, той ночью я узнал, наконец, что такое песенно-былинное Счастье.

На следующее утро девушка обошла компанию, и каждый поздравил ее и раскошелился на сотню.

— Это зачем ?— удивился я.

— Мы поспорили, малыш ,— ответила девушка, тихо смеясь , — что я смогу сделать из тебя мужчину за неделю общения.

— А…— я поперхнулся слюной.

— Без обид ,— сказала она .— У меня есть парень, который удовлетворяет меня и может делать мне дорогие подарки.

— Но…— в моей голове стучали молотки, перед глазами расплескивалась краснота .— Но признание…

Она наморщила лоб, вспоминая.

— Ах, это…— девушка потрепала меня по щеке .— Малыш, любовь — это сказочка для сентиментальных девственниц. В мире есть только удовольствие от секса, и все. Чем раньше ты поймешь это, тем лучше.

Я не помню, как оказался на улице и куда шел. Слезы текли по моим щекам — последние слезы в моей жизни. Я двигался на автопилоте и не соображал ничего вообще. Если бы люди вовремя не огибали меня, я натыкался бы на них.

Это сейчас я циничный Иисус Шикльгрубер, ставящий превыше всего спокойствие своей нервной системы. Это сейчас я использую девушек исключительно для получения удовольствия и выбрасываю их, как опустошенные пивные бутылки. Если бы я застал какую-нибудь свою девушку в постели с другим, я бы к ним присоединился, и мы бы чудесно провели время втроем…

А тогда я был идейным.

Я больше никому и никогда не говорил «люблю», а участок сердца, ответственный за сие чувство, вырезал безжалостно, как раковую опухоль. Я и не верю больше никому, кроме себя, и никого не жалею.

Я долго шел в неизвестном направлении, и вдруг…

Dort am Klavier.
Lauschte ich ihr
Und wenn ihr Spiel begann,
Hielt ihr den Atem an!!

Рука моя поднялась и вытерла слезы. Я подошел к киоску и купил эту кассету.

 

На следующий день я принес на репетицию текст с черновым названием (англоязычным, в традиции «проб пера» отечественных классиков) «Iron man». Звучало это приблизительно так:

Смотри: кругом черное небо без единого просвета.
Никто не обязан бескорыстно любить тебя — это сейчас не в моде.
Твои глаза привыкнут к тьме прежде, чем ты дождешься света.
О тебе забудут, как о каком-то поганом, неуместном уроде.

Далее следовал припев в духе Васильевского «А ты гни свою линию»:

Так сделай свое тело стальным!
Сделай свою волю тверже алмаза!

Некоторое время все молчали. Потом Бродский, все еще погруженный в культурный шок, подошел и пожал мне руку. Никто ни о чем не спросил меня. Все и так было ясно: я просто стал тем, кем стал, и отрицать это было все равно, что втягивать живот при вставании на весы.

 

В тот же вечер на темной и не в меру унавоженной площадке рядом со своей дверью я едва не наступил на что-то. Я поднял это и рассмотрел уже в квартире.

Бог (???) послал мне CD-плеер «Sony».

Не сказать, чтобы в те времена я был беден, однако ж и совестлив тоже не был. Да и вряд ли у кого-нибудь из современных, далеких от коммунизма тинейджеров после находки такой вещи мелькнула бы мысль бежать разыскивать ее владельца. И не то чтобы нынешняя молодежь была настолько удалена от тимуровцев; просто она свято чтит закон экономии усилий и… ну, в общем, архетип у нее такой.

Я погрузился в любимое кресло, надел наушники и нажал «Play»… Я плохо помню, что было потом. Казалось, у самых корней мира зародился низкий раскатистый гул, и накатился, и разросся, и столб багрового пламени выжал сухой надрывный треск из расползающихся, как при замедленном просмотре пленки, оконных стекол. Плотные, почти осязяемые клубы ядовитого черного дыма облекли меня, словно в саван. Я весь трясся, как после удара током, зубы мои выбивали какой-то дикий ритм, и я кричал, кричал… Помню, ценой неимоверных усилий я дотянулся до телефона, холодными влажными пальцами выбил номер… Когда я начал говорить, легкие мои отозвались дышащей, пульсирующей, срастающейся со мной болью…

— Сергей… Ильич… помоги…

Вместе со словами из моего перекошенного рта вылетали клочья розовой пены… И голос Сергея едва дошел до меня сквозь разорванные барабанные перепонки:

— Что ты курил, Иисус?! ЧТО ТЫ ОПЯТЬ КУРИЛ?!!

Но гораздо громче, страшнее и безжалостнее был другой: низкий, густой, громоподобный нечеловеческий голос. Я тонул в нем и мог лишь судорожно глотать ртом воздух, напоенный сажей и запахом гари. Я не мог даже кричать, потому что крик отзывался в моих лопнувших бронхах уколами сотен раскаленных игл… Я мог только внимать, и этот страшный голос, похожий на голос какого-нибудь древнего грозного божества, доносил до меня снова и снова горящие в воздухе слова-заклинание

MEIN HERZ BRENNT!!!

 

… Я помню разбитое окно, бессмысленное, как пустая глазница. В это окно брызнул первый солнечный луч, словно пытаясь внести ясность в происходящее, но он только раскрошился на осколках стекла…

Потолок был покрыт пятнами копоти, мебель перевернута и искорежена до неузнаваемости… Комната выглядела так, будто по ней разом прошли все силы Железного Рейха. И среди всего этого лежал я — на полу, в позе распятого Христа — потный, грязный, обессилевший. Другой.

Таким-то и нашли меня родители.

… Я помню, перед моими закатившимися глазами катались раскаленные шары, до основания сжигая ресницы. Где-то там, у входной двери, болтавшейся на одной петле, стояли мои мама и папа, и кто-то из них (я не определил по голосу, кто именно) произнес, выжигая на мне слова, как тавро:

— Ты плохой мальчик, … . Ты просто ужасный ребенок.

Из событий того дня я не помню больше ничего.

 

Уже потом, будучи Иисусом Шикльгрубером, кованным из чистой стали, я не раз и не два задавал себе вопрос: правы ли они были, назвав меня плохим? Имели ли они право на это?

Я самый обычный индивид, Homo с инвентарным номером на груди. Я не лишен недостатков, но худший из них и пока неустранимый — моя абсолютная принадлежность к самому, на мой взгляд, позорному для человека статистическому обобщению — к Среднему Арифметическому.

Я говорю о себе — подразумеваю поколение.

Я говорю о поколении — подразумеваю себя.

Я красив, но у меня только два глаза, нормальной величины нос, и усы растут, где им положено расти в результате эволюционного процесса , — я обычен.

Раньше я считал, что это поправимо, одевался совершенно невозможным образом и записался на прием к мастеру боди-арта с целью сделать себе «Принца Альберта». Только потом я понял, что иду не собственными, а уже давно проторенными тропами: в какую бы компанию я ни подавался, там всегда находился кто-нибудь, выглядевший еще более сумасшедшим, чем я. Я не первый пробовал курить ногти и не первый желал пробуравить еще одну, не предусмотренную природой дырку в своем члене. Нет, я не оставил в покое мой бедный орган и позже сделал тату, но уже с иной целью — преодолеть свой болевой порог.

Я обычен. Я — это все те пестрые, отвязные тинэйджеры, которые исправно учатся (либо не учатся, но тоже исправно), слывут примерными чадами (или хотя бы детьми из благополучных семей), но в недопустимом возрасте пробуют постичь природу удовольствий:

Это первая степень свободы пока,
Но надо брать быка за рога!

Я не курю, но курить пробовал абсолютно все: от невинного табака местной расфасовки, пополам с древесной пылью, до плана, ногтей и пластмассовых стружек. Я твердил о святости мужской дружбы, но в десятом классе увел девушку у своего товарища. Я пропагандировал уважение к человеку, но это не мешало мне рисовать на школьной доске мою классную даму с раздвинутыми ногами. Я слыл целомудренным подростком и едва ли не членом общества трезвости, но регулярно мастурбировал в тринадцать и был уличен в коллективном распитии спиртного и последующей пьяной драке. Я был совершенно законопослушным, но на удивление хорошо ориентировался в ценах на черном рынке. Я… я могу говорить еще долго, но тем только больше буду убеждать в своей заурядности.

Стыд?.. Совесть?.. Они были, я через все это прошел. Детям вдалбливают в голову слишком много запретов и стереотипов. Если хватит воли перешагнуть через это — флаг в руки и барабан на шею. Нет — участь такого тюти незавидна.

Когда я в первый раз занимался сексом, движения мои, пожалуй, были полупаралитическими. Я стеснялся своей наготы: мне говорили, что быть голым некрасиво и стыдно. Я боялся, что кто-нибудь войдет, что у меня лицо идиота, что я все делаю не так, что узнает мама… Боже, да как же у меня все получилось?! Сейчас мне не в облом потворствовать естественным потребностям своего организма на лавочке в парке, при стопроцентной явке отдыхающих. And so on, как говорят англичане.

Предки?.. —

…под жуткий рев мотоциклов детей
Они смотрят программы, отмеряют сто граммы,
Когда дети приводят блядей!
Все готово, чтобы рвать ткань, рвать ткань!..

И мифическая ткань подается сильным рукам Последнего Героя с натужным треском; с трудом, выбрасывая в воздух пыль, разлезаются ее волокна.

Мои предки возлагают на меня определенные надежды. Они любят мной хвастаться перед своими друзьями. Они ни разу ни в чем не уличили меня. Разумеется, они подозревают наличие у меня некоей темной стороны, но склонны значительно преуменьшать ее. Раньше у них вызывало истерику мое желание пойти на ночную дискотеку либо привести к себе домой девушку…

Следующую после моего первого коитуса ночь я провел не дома, рыдал на руках у друзей и обкурился до безобразия, но родаки не видели меня таким. Я вернулся в здравом уме и твердой памяти и был, может быть, чуть более строг, чем обычно. Я ушел из дома … а вернулся Иисусом.

И тогда они что-то поняли. Они больше никак не ограничивали мою свободу.

 

Иногда я смотрелся в зеркало. Я не нарцисс, но иногда могу стоять перед зеркалом по полчаса, оглядывая каждый квадратный сантиметр своего лица, допустим, на предмет прыщей…

Я не любопытен по своей природе, и прошло достаточно времени, прежде чем я, наконец, открыл крышечку на задней стенке моего CD-плеера, чтобы подзарядить аккумуляторы… и обнаружил, что их там просто нет. В другое время я бы удивился. Может быть, даже испугался. Но к тому моменту я уже знал, что никакого диска в плеере тоже не было. Конечно, там отлично настраивалось радио, я ловил иногда Джима Моррисона или Бон Джови… но когда Она хотела включить что-то свое, радио издавало короткий сдавленный хрип, словно ему перекрывали кислород, и замолкало…

Я облазил все студии звукозаписи в городе, разыскивая вожделенный Раммштайновский «Mein Herz brennt», и везде получал однозначный ответ: у группы нет такого трека. Я лез в бутылку, ибо голос Линдеманна мог узнать среди тысячи подобных. Альбом «Mutter» я приобрел в 2001 году одним из первых в России. Нет, пожалуй, первым.

… Слушать песни любимых исполнителей за несколько лет до того, как они будут написаны, — в этом есть что-то необычное, не так ли? Это вполне может быть фишкой. В этом есть то, что позволяет стереть со лба позорную печать Среднего Арифметического и приблизиться… к божественному? к дьявольскому?.. Я не знаю. Я не думал об этом. Нет, конечно, я думал… и понял, что в данном случае у меня в руках была сила, какой не обладал более никто, и мне не нужно было знать знак этой силы.

Я смотрел на себя в зеркало, чтобы представить себе, как выглядит бог. Нет, не Иегова и не Аллах, а один из тех древних языческих полузабытых богов, который требовал от людей не только веры. Который требовал крови.

У меня высокий, чистый лоб, черные, с огнем, глаза, чувственный рот, немного тяжеловатый подбородок и черные кудри до плеч, но если я смотрел в зеркало достаточно долго, все это слазило с меня легко, как сухая шелуха. И тогда я видел существо, напоминающее человека, с белыми, тонкими, как паутина, волосами, с морщинами глубиной в Марианский желоб, с пергаментной, почти прозрачной кожей, с глазами, которые, казалось, видели, как укладывали первый камень пирамиды Хеопса. Годы и тысячелетия бессонной боли, бесконечного знания, беспредельной силы отразились в этих глубоких болезненно-желтых глазах, подернутых мутью, так что уже невозможно было определить их цвет. Я видел бога. Я видел себя.

Мог ли я отказаться? Мог ли я пойти и выбросить этот плеер? Сначала я не мог ответить. Потом не хотел.

 

… Когда я проснулся, было еще темно, но уже угадывалась близость утра. Я был в СВ. В виски мне с завидным постоянством ввинчивалась боль, во рту была совершенная помойка. На столике в бутылке осталось пиво. Я выпил и почувствовал себя лучше… и в то же время ощутил нехватку чего-то… как будто мне ампутировали во сне ногу, но я все еще боялся посмотреть под одеяло и убедиться, что ее действительно нет.

Сергей спал на соседней полке, свесив руку. В свете мелькавших за окном фонарей тускло мерцал изумруд на его мизинце.

Я вспоминал. Я занимался сексом с Девушкой Моей Мечты. Это был расслабляющий обоюдоприятный секс. Потом я пил с Сергеем, порядком перебрал, и он уложил меня спать после того, как, наконец, выволок меня из туалета…

Я вскочил, словно сел на кнопку. Не хватало плеера! В цепи вчерашних событий он был явно слабым звеном и терялся где-то между Девушкой и Сергеем.

Я запустил пальцы в волосы и некоторое время ходил по купе и бормотал, как шизофреник. К Сергею я пришел без плеера: Она бесилась от ревности, я швырнул плеер на свою койку и пошел проветриться… я думал, минут на 15. Значит…

Я подумал одновременно о трех вещах:

1. Чем я объясню Девушке Моей Мечты свое 12-часовое отсутствие?

2. Вообще-то, я не обязан ничего ей объяснять.

3. А будет ли кому объяснять?..

И эта последняя мысль вызвала у меня приступ абсолютного, неконтролируемого страха. Горло мое судорожно сжалось, словно пытаясь исторгнуть какое-то инородное тело, перед глазами взметнулись огненные хлысты, за шиворот мне словно насыпали снега.

В следующую секунду я вылетел из купе, развив скорость, предельно близкую к скорости света.

 

Девушка Моей Мечты лежала на своей полке в плацкартном вагоне и, казалось, спала чутким предрассветным сном. На ее лице лежала тень некоторого недовольства, как у маленького ребенка, которого уводят спать, не дав досмотреть интересный фильм, и тогда ребенок дает себе обещание не спать всю ночь, но все-таки засыпает, надувшись на весь мир. Девушка положила ладонь под голову; разметавшиеся медные волосы почти полностью скрывали ее лицо.

— Утро Полины продолжается сто миллиардов лет ,— пропел я и тронул ее за плечо.

Голова Девушки Моей Мечты откинулась безвольно, как у тряпичной куклы, и что-то упало на подушку рядом с ней. Я понял, что это еще раньше, чем увидел: наушник.

Крови было совсем мало: тонкая струйка вытекла из ее уха и склеила вьющуюся прядь рыжих волос. Плеер лежал на одеяле, черный и безмолвный.

Я думал: если звучание двух колонок (60 ватт, в общей сложности) заставляет дребезжать стекла в квартире, то что может сделать 1000-ваттный саунд с мозгом восемнадцатилетней девушки? Она говорила, что ей нравится «Наутилус»… Что она слушала? — «Утро Полины», разросшееся до масштабов колыбельной мира сего? Тысячеваттную «Музыку на песке»? Или, может быть, неизвестно откуда возникший голос Линдеманна возвестил о рождении муравьиного Третьего Рейха: «Links, zwei, drei, vier!!!»?..

Я ощутил влагу на щеках и стер ладонью… кровь? Нет, что-то прозрачное и чуть солоноватое на вкус. Слезы? Но откуда они, зачем они? Ведь я же не любил эту девушку, я же не любил ее, я же…

И тут боль обрушилась на меня с такой силой, что я не удержался и упал на полку, зажимая ладонью рот, чтобы не закричать…

 

Я накрыл одеялом лицо Девушки Моей Мечты, накрыл ладонями собственное лицо и с отвращением, почти с брезгливостью отметил, что влага (я никак не решался дать ей название) все еще сочится из моих глаз.

Я смотрел на молчащий плеер, и в моем мозгу, словно на гигантском табло, горели неоновые слова: «А что теперь?»

В первый момент меня захлестнуло желание сойти на первой же станции, оставив плеер в поезде. Сойти, скрыться, списать все на наркотические глюки… Или позвонить Заде и Бродскому и все рассказать им?.. Что рассказать?.. А может… я хихикнул… подарить плеер кому-нибудь из знакомых? Ох, как они благодарили бы меня за щедрость!.. Или… я вспомнил Летова: «Покончить с собою — уничтожить весь мир!!» Найдет ли Она аккумулятор, более мощный, чем я? Вряд ли. Хотя, если постараться…

«Сергей»,— подумал я и резко встал.

 

Сергея в купе не было. Я упустил свой шанс.

 

Я сидел в вагоне-ресторане и вяло ковырял ложкой в вазочке с мороженым. Я никогда не ел столько пищи зараз, но почему-то до сих пор не чувствовал сытости.

Я совершенно не заботился о том, что кто-нибудь может обратить внимание на пассажира, укрытого с головой, и поинтересоваться, не случилось ли чего.

Я был почти спокоен. В самом деле, что я мог? Устроить русский бунт, бессмысленный и беспощадный, против той, которая, по словам классика, уступает одной любви? Но ведь в данном случае не было любви, ведь не было?.. Ведь так и должно быть:

Am Ende bleib ich doch alleine,
Die Zeit steht still, und mir ist kalt…

Должны были идти годы, а я оставался бы вечно молодым и вечно пьяным. Нет, я был бы стар, как бог, но знал бы об этом только я сам. Девушки? — Они бы приходили и уходили, удивляясь моей свежести и мудрости, а я шел бы по жизни один,

Везучий, как зеркало, отразившее пожар
Новогодний, как полнолуние, потно зажатое в кулаке
Единственный, словно звонкое змеиное колечко
Единственный, словно вскользь брошенное словечко
Замечательный, словно сто добровольных лет
Одиночества.

За соседним столиком, так близко, что я мог до нее дотронуться, сидела девушка с блестящими рубиновыми волосами, с широкой кожаной фенечкой на запястье. Она бросила на меня короткий, но многообещающий взгляд. И я бы, возможно, проявил инициативу, если бы не…

Nun liebe Kinder, gebt fein acht! Ich bin die Stimme aus dem Kissen…

Девушка поправила наушники и сделала музыку громче. У нее был другой плеер — дешевенький, кассетный, но я вдруг представил себе некую невероятную секту: на каком-нибудь поле за городом тысячи и тысячи людей, в основном молодежь, выбрасывают в воздух руки с зажатыми в них плеерами, в экстазе выкрикивают: «Du hast mich!!», а Она стоит, возвышаясь над всеми, и обнимает меня за плечи…

 

Я запер за собой дверь туалета и подергал ее, проверяя крепость замка. Вагон почти не шатало. Было довольно холодно. За дверью слышались звуки пробуждающегося вагона.

Я положил свой CD-плеер на пол, глубоко вздохнул… и вдруг обрушился на него всей своей массой, топча, круша и корежа корпус. Мелкие детальки и обломки пластмассы брызнули во все стороны. Я топтал и топтал плеер, и пот лил с меня ручьями, заливая рубашку, джинсы, капая с волос. Пот попадал на зеркало, на стены, оставляя на них пятна и подтеки, тек по моей спине, склеивал волосы… Перед глазами у меня потемнело от усталости, мышцы гудели, как пружины. Я почти не чувствовал своего тела и в заляпанном бордовыми брызгами зеркале уже почти не видел себя…

Моя рубашка отяжелела от пота и сочно хлюпала при каждом моем движении…

Красного… почему я потею чем-то красным?.. Почему я…

Я медленно, всхлипнув, осел на пол, оставляя на стене широкую багровую полосу. Темнота заливала меня, я почти чувствовал ее неотвратимую близость… Я сгреб с пола несколько искореженных деталей и улыбнулся, угробив остатки сил…

Где-то в вагоне чье-то охрипшее стерео доносило до моего гаснущего слуха концерт «Наутилуса»:

Эта музыка будет вечной,
Если я заменю батарейки,
Если я
заменю
батарейки-и!..

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping