Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

ГЕРОСТРАТ
Евгений Груздов

 

Уже год, как трагически ушел из жизни один из гениев нашей эпохи Герман Волковский. Корреспонденту журнала «Совпадение», издаваемому фондом имени Волковского, — Саре Макс посчастливилось расспросить о последних часах жизни Волковского у его друга, того, кого сам Волковский пожелал в тот момент видеть рядом с собой, у Плис Александра — социолога, специалиста по Милтоновской премии.

— Я понимаю, что для Вас этот разговор не из самых простых. Но говорят же — время лечит.

— Да — беспамятством, и Вы ко мне пришли не потому, что я здоров, а как раз-то, наоборот — в надежде, что я помню.

— Да, конечно. Давайте начнем вот с чего — кем он был для Вас: учителем, коллегой, кумиром, великим писателем?

— Ни тем, ни этим. Он был для меня просто другом. Хотя нет, правильнее было бы сказать: сложно другом. Мы дружили сложно, вообще Герман считал, что настоящая дружба — это сложно. Он культивировал сложность. Постепенно, в большей степени с его подачи, у нас даже возник целый ритуал общения. Я так понимаю, Вас больше интересуют события того дня. О своей жизни он поведал в своих замечательных книгах. Но заметьте, там нет ни одного персонажа, которому бы я послужил прототипом. Для большинства это, наверное, загадка. Я позволю себе немного остановиться на стиле нашего общения, тем самым отвечу на Ваш вопрос, хорошо?

— Сколь угодно долго.

— Я постараюсь в меру. Познакомились мы еще в школе, но по-настоящему узнали друг друга только в университете, когда оба покинули наш маленький городок. Он почему-то решил, что он психолог, я всегда в этом сомневался, точнее, Герман был лучшим психологом, какого я знал, именно потому, что он не был им. Но так или иначе университет он окончил в срок, а я нет. И прежде чем снова поступить и вовремя закончить, я побывал во множестве мест, исполняя различные социальные роли. Я был даже вагоновожатым, но не об этом речь. Приблизительно с того самого времени я вконец запутался, пытаясь разобраться хоть в чем-нибудь, и надолго отошел от моей будущей профессии. Так вот, именно тогда меж нами, сначала стихийно, затем на уровне письменной договоренности — Герман любил такие штуки — возникло правило общения друг с другом. В том документе, свой экземпляр которого я, конечно же, потерял приблизительно было сказано так, что мы не должны интересоваться друг другом, точнее в друг друге, ничем, кроме нас самих.

Выдержка из «Договор друга с другом» — Договора с Александром Плис (архив Германа Волковского): «Нижеподписавшиеся также обязуются не относиться к друг другу как к носителям определенных социальных ролей, а посему обязуются стараться не интересоваться социальным статусом друг друга. Наоборот, они обязуются выяснить все до последнего друг о друге, что принадлежит каждому из них как личности, даже если это выразилось в социальном положении».

То есть, какие-то общественные дела и даже семья оказывались под запретом. Конечно, я прекрасно был знаком с его семьей, а он с моей. Но всё это общение должно было протекать в нас самих же. Я уже говорил, что это правило появилось как раз в то время, когда я потерялся в многообразии своих занятий, когда, по крайней мере мне казалось, что мне нет дела до Германа, а Герману до меня. Тогда-то и могло показаться, что Герман, а инициатором был он, решил подвести итог — поставить точку. Но точка была такой навороченной, что провоцировала на продолжение. Получилось многоточие. И нам действительно было дело друг до друга. Да! И никаких воспоминаний. А иначе, в конце концов, нам бы пришлось вспоминать, как мы вспоминали, как мы вспоминали и так далее.

— Да, но как вообще можно общаться в таких условиях?

— Правильно, невозможно. Поэтому долгое время мы не общались. Я попытаюсь объяснить это на примере того, как мы докатились до такой жизни. Студентами мы сняли одну квартиру на двоих. Прошел год, и начались конфликты. Существует такая точка зрения, что когда друзья или подруги уезжают из дому и живут вместе, то это длится недолго и они обязательно поссорятся. В этом есть доля правды. Ибо чаще всего, покинув дом, они пытаются найти то, чего уже нет в своем друге, который на самом деле к их дому имеет и имел отношения не больше, чем его друг к его дому. Мы, будучи студентами психологического факультета, сразу отказались от выполнения функций, не свойственных нам. Вам же конфликт я попытаюсь описать так. Мы играли в разные игры по одним правилам. На мой взгляд, это лучше, чем играть в одну игру по разным правилам или вообще не играть вместе, потому как это меньше всего похоже на игру и больше всего на жизнь. Мы изначально относились друг к другу с уважением. Презумпция важности. И это было главное, несмотря ни на что. Интересы по жизни оказались разными. Поэтому мы и решили не навязываться друг другу со своими интересами буквально. Был запрет на буквальность. Поначалу вообще было этакое светское общение: встречались, улыбались, радовались, расходились.

Позднее, повзрослев, мы поняли, что нуждаемся друг в друге, что что-то важное осталось в каждом из нас от другого. И отношения наши наладились, но никаких воспоминаний и никаких дел. Это уже превращалось в игру, в ритуал. Но в то же время во всем этом была частичка маразма, тяжелой неестественности. И теперь, после всего, я смею предположить, что не только мне, но и Герману это порядком надоело. Но тогда мы чувствовали себя виноватыми и поэтому не решились пойти на «мировую». Проблемы уже не стало или не было. Прожив большую часть жизни, мы поняли, кто есть кто и что в каждом из нас есть действительно от нас. Он — писатель. Я — социолог. Кому как ни нам понимать, что такое человек и что такое мы как люди? Но будем считать, что это был эксперимент двух людей длиною в дружбу. Скажу Вам честно: так дружить трудно, хотя возможно. Дружба не может быть плохой, если она дружба. Она может быть какой угодно, но не плохой.

Я не зря так долго занимал Ваше внимание. Герман первый нарушил наш договор. Я думаю, вы поняли, что это произошло именно в тот злосчастный день.

— Я догадалась, что это важно.

— Да, спасибо. Он прислал мне письмо. Легче было позвонить. В наш совсем не эпистолярный век — это был знак. Я имею в виду, что это не было электронным письмом, самое настоящее письмо в конверте со штемпелем, даже не факс. Это был знак — знак того, что это серьезно, более серьезно, чем то, что имеет отношение только к нам, к нашей игре — это был итог. Ради этого стоило затевать все это, чтобы потом было от чего отказаться. Только наличие табу делает возможным узнать действительно важное, не проглядеть за суетой. Вам, может быть, трудно представить сорокадевятилетнего мужчину, который с серьезным видом продолжает дружить, самым дурацким образом. Мы дружили сосредоточенно. И правильно, что трудно. В этой дружбе мы действительно были серьезны. Но не видом! Я чаще всего улыбался. Улыбался, когда меня спрашивали о том, как дела у моего друга Германа. Улыбался, когда встречался с ним. Улыбался, когда думал о нем.

— Улыбка длиною в жизнь.

— Да, пожалуй. Серьезность тона меня не озадачила, но опять же сосредоточила. Я пытался сосредоточиться на том, чтобы просто, как и раньше, выполнить просьбу моего друга. Ну и что, что на этот раз она касается моих профессиональных интересов, ну и что, что на этот раз это нужно ему почему-то, а не потому, что это нужно ему через меня. В письме он просил о том, чтобы я рассказал по возможности больше о Милтоновской премии. Но он меня и предупредил, что обращается ко мне как к другу, а не как к специалисту. И что если бы мне вообще не было ничего известно, то он все равно обратился бы ко мне. Тогда, я не знаю почему, но я все так и воспринял. Совпадение.

— Действительно, совпадение.

— Я приехал к нему вечером.

— Вечером шестого апреля?

— Нет, с пятого на шестое. Показалось, что Герман торопится. Он чего-то не успевал или ждал, теперь — это понятно. За ужином Герман лишил меня надежды выспаться в эту ночь. Чтение лекции, именно так мы это назвали, началось сразу после ужина. Мы сидели вдвоем в его кабинете. Лекция была главным даже не событием — героем той ночи. Наверное, по привычке или из осторожности я не спросил, зачем все это ему понадобилось.

— Вы не могли бы вкратце пересказать ее, чтобы было понятно...

— Я постараюсь сделать это, трудность как раз в краткости. И опять-таки, я рассказал Герману всем известные факты.

— Важно понять, что услышал Волковский в ту ночь.

— Хорошо. В 97-м году умер, не оставив наследников, миллиардер Джордж Милтон, на 50-м году жизни. В завещании, оставленном покойным, говорилось, что всё состояние переходит в ведение создаваемой по этому поводу организации, которая должна следить за тем, чтобы доходы от милтоновских капиталовложений не падали. На 5 % от доходов они должны были кормиться сами, а 95% ежегодно выдавать в качестве Милтоновской премии, ради которой-то все и затевалось.

Выдержка из завещания Джорджа Милтона: «Я — Джордж Милтон, и мое восхищение человеческими способностями уступает только самим способностям, так как они беспредельны. Человек постоянно доказывает, что все то великое, что им сотворено, это далеко не предел. Желая приобщиться к великому празднику восхождения человека к невозможному, я утверждаю премию, к которой ежегодно будет представлен один человек из всех живущих в этом мире. Он должен своей деятельностью в абсолютно любой области, будь то наука, искусство, политика, спорт и т. д., превзойти всех остальных и в очередной раз продемонстрировать победу человека над самим собой. Мнение о кандидатуре должны составить наикомпетентнейшие эксперты. Но право воспользоваться премией получает лишь тот, кто сам считает, что он превзошел самого себя, а значит, ничего более выдающегося на благо и во славу людей уже никогда не создаст. По моим условиям, этот человек должен по своему усмотрению завещать все то, что ему причитается по премии. Если же по истечении 72 часов (трое суток) после получения манифеста о присуждении премии он останется жив, то завещание будет считаться недействительным. Это не означает, что лауреат поступил неправильно. Каждый сам волен оценивать себя и свои возможности. И это не значит, что если в будущем он создаст что-то заслуживающее премии, тем самым подтвердив правильность своего выбора, не может получить ее. Джордж Милтон. 9 января 96 г.».

Манифест датирован началом 96-го года. Это наводит на мысль о том, что Милтон знал о своей близкой кончине, ему было всего 49 лет. Я разговаривал с его лечащим врачом. Неожиданно летом 95-го года Милтон сам попросил проверить его на СПИД. Он был болен, но отказался от серьезного лечения, с его-то богатством. Болезнь прогрессировала, он соглашался только на обезболивание.

Удивительно другое. Регистрируя свое завещание в нотариальных конторах многих стран, всякий раз Джордж Милтон предоставлял справку о своем нормальном психическом состоянии, можно лишь догадываться, зачем это ему понадобилось. В момент регистрации особого внимания на содержание завещания никто не обратил. Справка была подписана знаменитым психиатром — доктором Кеном Шлюцем. Мне долго не удавалось связаться с ним. Три года назад он сам разыскал меня как обладателя самого полного досье на Милтона. Дело в том, что кто-то из его больных...

— Нам известно, кто лечится у доктора Шлюца...

— Совершенно верно. Так вот, кто-то из больных решил, что он и есть Джордж Милтон. Тогда-то я и Шлюц обменялись интересующей нас информацией. Джордж Милтон был действительно здоров, насколько может быть здоров человек, больной смертельной болезнью. Как сказал профессор Шлюц, было бы действительно ненормально, если бы он был абсолютно нормален в таком положении. Но от лечения он отказался, и это повод задуматься о его действительном состоянии, как, впрочем, и само учреждение премии тоже повод задуматься. Но как бы там ни было, а репутация доктора Шлюца чего-то да стоит, а чего она стоила Милтону, известно только Шлюцу.

Завещание было зарегистрировано за полтора месяца до смерти, 4 апреля 98-го года, и с этого-то дня и начинается история Милтоновской премии. Завещание миллиардера и Манифест об учреждении премии были опубликованы одновременно во всех крупных газетах Европы и США. Это была необычная сенсация. Собственно, ничего и не произошло, но миру был преподнесен необычный взгляд на то, что он есть.

— Я тогда была еще маленькой и не помню непосредственной реакции общества на Манифест. Какой она была?

— Резко отрицательной. «Сумасшедший миллиардер» – только так его и называли. Шлюцу в те дни пришлось нелегко. Предвидя подобную реакцию, он на время спрятался. Но в авторитетных журналах появилось несколько статей, где он убедительно отстоял свою репутацию. Я их, конечно же, читал, но признаюсь, ничего не понял. До уровня бульварной прессы Шлюц не опустился.

В итоге сформировалось совершенно определенное общественное мнение — премию не брать, услуги эксперта не оказывать.

— Почему правительства Европы, Америки не запретили эту чудовищную премию?

— Во-первых, существует институт частной собственности. Милтон, кстати, сам добился миллиардных успехов, начав с нескольких миллионов отца. Во-вторых, таково завещание. Если были завещания в пользу кошек, собак, то почему не быть такому, имеющему большее отношение к человеку, значит, если брать буквальный смысл, более гуманному. Тем более в манифесте об учреждении премии ничего не говорилось о том, что лауреат непременно должен покончить с собой. Это стало главным аргументом защиты на судебном процессе против Милтоновской премии. Дело до суда довела Сара Вульф. Но процесс, как я уже сказал, был проигран.

— Та самая Сара Вульф, которая..?

Да. Я еще вернусь к деятельности миссис Вульф. Во многом благодаря ее сопротивлению деятельности комитета Милтоновской премии, последний закрепил свои юридические позиции, иначе, возможно, все было бы спущено на тормозах. Проиграв, она заявила, что общество, способное дожить до такого, найдет и способ справиться с этой болезнью.

Перед тем как перейти непосредственно к лауреатам, в своей лекции Герману я сказал еще пару слов о Джо Милтоне. Это был, бесспорно, талантливый человек. Окончив экономический факультет Йеля, он сразу взялся за миллионы отца. Главным его талантом была способность успевать везде и всегда вовремя. В 30 лет он женился на Сантане Браун, начинающей актрисе. Через два года они разошлись, но в 95-м опять сошлись. По всей видимости, от нее он и заразился СПИДом.

Итак год 97-й походил к концу, когда комитет Милтоновской премии объявил первого и единственного претендента. Им стал, как ни странно, альпинист из Норвегии Отто Ульсун. Это невозможно, но он в одиночку забрался на Эверест. Подтверждением этого были и кинокадры, снятые им же, и капсула, которая специально была оставлена там прошлой экспедицией. Об этом событии очень много писали, по крайней мере, специализированные издания.

— Но кто был экспертом, ведь общественность собиралась бойкотировать премию?

— Да, действительно. Но в манифесте за номером два, уже от имени комитета, было написано: «По мнению большинства экспертов» и так далее. Общественность негодовала, объявила этих анонимных экспертов предателями, требовала предать огласке списки экспертов. К чести людей, что стоят за Милтоновской премией, этого не произошло. Эта традиция сохранилась и до сих пор. Хотя сейчас настроения совершенно иные. Наоборот, престижно публично высказаться по поводу того, кому должна быть присуждена эта премия. Вопрос о том, кто был экспертом тогда, ибо, кто сейчас — это уже другой вопрос, решается очень просто. В конторе, именуемой комитетом Милтоновской премии, работает совсем немного человек, так что пяти процентов от дохода им хватает не только на то, чтобы содержать в хорошем достатке свои семьи. Да и всегда найдется знаток, у которого не все в порядке в финансовом отношении. По секрету скажу, один раз обратились ко мне. Сумма предлагалась изрядная за то, чтобы назвать только одну фамилию. Я отказался и пообещал никогда никому не говорить, сколько стоят услуги эксперта. Взамен они пообещали никогда более не обращаться ко мне с этим вопросом.

— Оспаривал ли кто кандидатуру?

— О да, безусловно. Теперь это еще один непременный атрибут Милтоновской премии — статьи, критикующие выбор экспертов. Постепенно общество начало все воспринимать как должное. В связи с этим вот что интересно. И экспертам, и тем, кто их критикует, и тем, кто только играет в экспертов, приходится сравнивать между собой явления совершенно различного порядка. Выбрать же нужно одного. Споров не может не быть. Но именно это, если убрать мрачный подтекст, выделяет эту премию из всех агональных институтов современности, будь то специализированных премий, фестивалей, соревнований, хит-парадов или золотых списков, или от книги рекордов Гинесса. В этой книге представлено действительно все, но, во-первых, там много такого, что к человеку не имеет никакого отношения. Какой-нибудь самый многодетный крокодил там тоже будет увековечен. А во-вторых, достижения человека в различных областях берутся не в сравнении друг с другом. Милтоновская премия выискивает самого-самого из самых-самых.

Однако вернусь к герою номер один. Лично я могу сказать одно: «Иди и попробуй сделать то же самое». Позже я изучал все возможные кандидатуры. Если бы я уже не знал, что премия была присуждена Отто Ульсуну, я бы и не посмотрел в его сторону, но теперь я полностью согласен с мнением экспертов. В то время, когда шел судебный процесс, Отто в одиночку штурмовал Джомолунгму. Он ничего не знал ни о Милтоне, ни о премии. Когда ему попытались объяснить, что от него требуется, он отшутился. Согласился отрезать себе палец и получить за него сумму в той пропорции, как вес пальца относится к весу тела. А на заявление о том, что Эверест – самая высокая гора на земле, он ответил, что в следующий раз возьмет стремянку.

Год 98-й ознаменовал себя тем, что Милтоновская премия была вручена. Истинным лауреатом стал врач-онколог, русский академик Петр Семенович Лазарьцев. Он предложил новый безошибочный способ диагностики раковых заболеваний. Ему было 78 лет, и он был болен. Он написал завещание, по которому все деньги шли на создание профилактико-диагностических центров по всему миру. И через несколько часов умер от инфаркта. Была поднята большая газетная шумиха, обыгрывалась версия о том, что он отказался от медицинской помощи. Как было на самом деле, мне установить не удалось.

— Насколько мне известно, в том же году он получил Нобелевскую премию по медицине.

— Совершенно верно, это был первый случай совпадения двух великих премий. Шведская королевская академия с самого начала знала о такой возможности, но действовала совершенно без оглядки, самостоятельно. Это делает ей честь, тем более что шведские академики чисты — никто из них, насколько мне известно, никогда не был экспертом у милтоновского комитета. А Лазарьцев потратил Нобелевскую премию на организацию международного института онкологии. Но это не единственное, что произошло в этот год. Еще вышла в свет книга Сары Вульф «Несовершенное преступление». В этой книге, ставшей, может быть, самым читаемым философским произведением, написанным на рубеже веков, Сара Вульф последовательно проводит идеи гуманизма. Основные идеи этой книги известны человечеству давно, каждый народ в любую эпоху не устает их повторять. Тех из людей, кто окажется способен высказать их в понятной для большинства людей форме, тех мы называем учителями. Она вернула нашей цивилизации остроту восприятия символа смерти. Главное то, что до этого немногочисленное движение против «Милтоновской премии» стало массовым и приобрело более организованный характер. Они боролись за отмену смертной казни, за запрет эфтаназии, против войны и насилия.

Год 99-й. В парламенте США и в парламентах всех штатов проходит поправка, отменяющая смертную казнь. Как сказал в своем заявлении по этому поводу президент США, Америка вступает в новый век более цивилизованной страной.

Из выступления президента США: «Теперь, когда мы поняли, что гуманизм – это сам способ существовании цивилизации, а отмена смертной казни – это истинный гуманизм, не потому, что это снисхождение преступникам, а потому, что это восхождение нового человека, теперь мы, дикари из прошлого, уже стали лучше, за что будем вознаграждены общением с новыми еще лучшими людьми».

Заслуга Сары Вульф была очевидной, важно не то, что отменили смертную казнь в США и других государствах или запретили эфтаназию в Голландии или еще где, важно то, что она задала определенный ракурс, что и предопределило подобное развитие событий. Милтоновская премия за 99-й год была присуждена Саре Вульф. Она от нее просто отказалась. Общественность негодовала.

— Величайшая дерзость.

— Величайшее признание! Стоит ли говорить, что и Сара Вульф получила Нобелевскую премию Мира. Нельзя сказать, что она в своей действительно талантливой книге смогла доказать бессмысленность смертной казни, скорее наоборот – осмысленность ее отсутствия. Она заставила людей по-новому посмотреть на эту проблему, проблему не смерти, а жизни.

Последний год столетия. Многие пытались ознаменовать приход нового столетия каким-либо творением. Но превзошел всех французский живописец Шарль Ботье. Он, как оказалось, готовился к этому событию 24 года. За эти двадцать четыре года он нарисовал две серии картин, в каждой по сто. Первая – «Столетия», вторая – «Мой век». Сама идея была близка той работе, которую проделывали эксперты, выделить главное или лучшее. Нельзя сказать, что все картины были шедевры, но надо отдать должное, особенно это касается серии «Столетия», дух времени передать ему удалось, а это почитай история всей цивилизации. Так или иначе, правительство Европы сразу скупило эти картины. И в течение года картины Ботье объехали почти все столицы мира. Художник отказался от Милтоновской премии.

Год 01-й. Милтоновскую премию предложили американскому режиссеру Дику Стивенсону за фильм «Болезнь Духа». Показательно то, что по-настоящему слава к фильму пришла только после того, как стало известно о присуждении Стивенсону Милтоновской премии. А еще через три года в обществе укрепилось мнение, что Милтоновская контора присудила премию режиссеру, чтобы примазаться к тем идеям, которые прояснились в фильме, и тем самым как бы оправдаться перед обществом за свое существование. Если упрощать, то, сняв фильм о болезни духа, заметьте, духа а не души, Стивенсон в очередной раз поставил вопрос о критерии ненормальности, а по сути, человечности. Дик Стивенсон написал завещание, но выполнять последнее условие не стал, поэтому содержание его нам не известно.

Год 02-й. В январе этого года герой номер один Отто Ульсун погиб при очередном восхождении. Про Уолесса рассказывать?

— Личность известная, давайте послушаем Вашу версию.

— Стоит вспомнить 1969-й год, фестиваль Вудсток. В 02-м году был концерт Дика Уолесса, который длился 48 часов. Одновременно живьем или почти живьем его увидело 300 миллионов человек, использовались голограммы, самая большая 25 метров в высоту. По завещанию Уолесса, все его состояние, в том числе и милтоновские миллионы, наследовались женой. Жена убила 25-летнего певца. Его смерть привела к самоубийству еше 14 человек – девушек-фанаток. Стоит ли говорить, что наследства Дороти Уолесс не получила, а получила пожизненное заточение.

Многие общественные организации и просто известные люди заявили протест Милтоновской премии. Но неожиданно выступила Сара Вульф.

Из заявления Сары Вульф: «Преступление совершено не потому, что есть Милтоновская премия, — это фон, как и все остальное, что провоцирует и на убийство, и на самоубийство. Единственной предельной причиной является сам человек. Нельзя судить человека за человечество и наоборот.» 11 февраля 03 г.

Год 03-й и 06-й. В эти годы премию присудили чешскому поэту Яну Пачка. Когда он отказался от премии в 03-м году, общественность негодовала, это был тот самый случай, когда ей не было ничего известно о лауреате. Большинство мира обиделось на то меньшинство, которое могло знать поэта и быть экспертами. Уже в 6 лет Петр знал 4 языка: чешский как родной, иврит (мать еврейка), испанский (выучил сам), древнегреческий (его отец профессор, специалист по классике). В 23 он знал уже 37 языков. Мысль о том, что можно, а точнее нужно, писать стихи просто на языке пришла ему в голову в 25-летнем возрасте. Он писал стихи и раньше и был, как считали критики, одним из молодых, подающих серьезные надежды. Но, как он сам затем скажет, ему не хватало слов, оттенков слов. Сначала он начал писать одно и то же стихотворение на разных языках. По словам ведущих языковедов, он освещал язык изнутри, до сих пор подобное было доступно только народу, в понимании идеи языка он превзошел всех. Он писал именно на языке, а не на языках. Но вся проблема в том, что, для того чтобы наслаждаться его творениями, нужно знать как можно больше языков.

Как я уже сказал, неакадемическая общественность была озадачена, если не сказать, что обижена. Но бум полиглотии или языкознания не замедлил сказаться.

— Признаюсь, я и сама выучила три языка, начав с его поэзии.

— Вот видите, кстати Герман тоже хорошо знал Пачка, когда я ему предложил пропустить рассказ о нем в своей лекции, он не согласился. Ян Пачка был несколько удивлен этим, как он сам заметил, катаклизмом. И как следствие этого, он написал поэму «Вавилонское столпотворение». За нее он получил право на премию во второй раз в 06-м году. Пачка отказался и на этот раз. Как писали газеты: «... ему хватит и Нобелевской премии, ведь для этого не нужно предпринимать ничего сверх сделанного».

С 04-го года открывается космическая эра Милтоновской премии. Сначала в результате осуществления совместной Европейско-Евразийско-Американо-Китайско-Японской программы произошла высадка двух астронавтов на поверхность Марса. Первым был евразийский космонавт Александр Федоров. Его напарник — американец Ян Сэймор опоздал на несколько минут. Но для астронавтов это не имело никакого значения. Известие о присуждении права на премию Александр Федоров получил гораздо позже . В то время, когда это произошло, он находился на пути к Земле. Врачи запретили сообщать ему это известие в виду экстремальности ситуации, в целом полет длился более двух лет. После счастливого возвращения героев ему сообщили об этом. Александр ответил, что они предполагали эту возможность, но были уверены, что этим «счастливчиком» будет Ян. Ян сказал, что он не в обиде.

В 05-м произошло событие, важное для понимания идеи Милтоновской премии. Впервые человек родился не на земле, а в космосе — этим первым внеземным ребенком стал Чен Спейс-Ли. И поскольку он автоматически не мог совершить самоубийство, то это доказывает, что премия суть сам выбор экспертов, а не те деньги которые причитаются в случае выполнения условия. Это прецедент. Долго спорили, почему право получить не присудили матери.

— Или отцу? Ведь насколько я знаю, он и зачат был в космосе.

— Правильно. Про 06-й год я уже рассказал. Итак, позапрошлогодняя премия — год 07-й. Милтоновскую премию присудили издателю из Германии, грузину по происхождению, Мартину Бауридзе. Ему удалось связать воедино энциклопедические издания всего мира. Была собрана рабочая группа в пять тысяч человек. За десять лет они обработали огромный массив информации, не говоря о собственно энциклопедических изданиях. И в 06-м году вышли первые 50 томов на 10 языках Всемирной энциклопедии в 500 томах. А также готовый мультимедийный и сетевой варианты, которые содержат ссылки на сами культурные тексты, будь то музыка, будь то живопись, не говоря уже о письменных текстах. Таким образом, эта энциклопедия оказалась еще и библиотекой, самой доступной и самой удобной.

— Кто писал статью о Милтоновской премии?

— Ваш покорный слуга. Меня как социолога в феномене «Милтоновской премии» привлекло несколько моментов. Во-первых, Милтоновская премия как взгляд людей на самих себя. Отсюда и то, кто получает право на лауреатство, и то, как воспринимают достижения лауреатов. Околокриминальная закваска – безусловно, часть этого феномена. В языке имя Милтона стало уже нарицательным. Появились поговорки типа: «Не сходи с ума, Милтоновскую премию дают не за самоубийство», «Не думаешь ли ты, что мой отец получил Милтоновскую премию?». Я проводил несколько опросов населения в различных социальных группах и получил следующие результаты: 99,99 % населения Европы и Америки знают о существовании премии, 70% интересуются, кто получит право на премию в текущем году, 8% считают, что именно вопрос — «быть или не быть?» сделал премию знаменитой. И вот что особенно интересно: 21% считают, что премия антигуманна, причем из тех, кто придерживается этого мнения, большая часть не читала книги Сары Вульф.

Я, конечно, прочел эту лекцию для Германа не совсем так, как для Вас, но если я и говорил больше или меньше тогда, чем сейчас, то не настолько, чтобы меня обвинить в этом. После того как я преподнес эту статистику (для интересующихся: опрошено по пять тысяч человек в Канаде, Мексике, США, Англии, Греции, Германии, Чехии, Дании, итого сорок тысяч), я подвел итог следующей фразой: «Но за эти десять лет ни одного самоубийства лауреата!». Вот и все.

— А что было дальше?

— Он просто поблагодарил меня.

— Но ведь должен же был он как-то мотивировать свое внимание к этой теме.

— Герман сказал, что это поможет ему завершить один очень хороший сюжет и предложил мне отправляться спать. Я попытался сопротивляться, мы не один раз засиживали до рассвета, но... И я пошел спать. Проснулся я, хотя мы и просидели до 4-х утра, по привычке рано. Чувствовал себя неважно. На столе в комнате лежал конверт. Это было письмо Германа.

Письмо Германа Волковского Плис Александру: «Доброе утро, специалист по Милтоновской премии. Я думаю, тебе будет небезынтересно узнать кое-что еще об этой штуке. Но об этом чуть позже. Во-первых, я прошу тебя извинить старого бездельника за то, что он оторвал тебя от дел. И главное за то, что он влез в эти дела, от которых тебя оторвал. Я нарушил правила нашего общения, ну и что из того, тем более я уже извинился. Теперь я нарушу его еще раз. ТО я влез в твои дела, теперь я прошу, чтобы ты влез в мои. Многоуважаемый, вечный студент, а читали Вы мой последний роман — «Там и про Вас есть»? Нет, а ведь там и про тебя есть. Так советую, батенька, непременно прочесть. Вам это полагается по штату.

Видишь ли, мой друг, за этот роман я получил право стать лауреатом, это твоя терминология, Милтоновской премии. Ты об этом не мог знать. Ибо все разглашается спустя 72 часа после вручения манифеста. Я прошу тебя все объяснить Марку и Элизабет. Передай им письма. Их ты найдешь в ящике моего стола.

Ни о чем не беспокойся, я все устроил замечательнейшим образом. Мне всегда хотелось хоть немного побыть древним греком. Сам посуди, как можно думать о смерти Сократа, не испробовав цикуты? Похороны состоятся через 24 часа на Северном кладбище.

Спасибо, что ты был рядом со мной.

Твой Герострат».

Все так и было. Уже через час приехали господа из Милтоновской конторы, засвидетельствовали самоубийство. Еще через час приехал сын, через два – жена. Элизабет уже обо всем догадалась. Держалась стойко, на меня она не в обиде, «здесь, ты лишь фон, условие», — были ее слова. А вот Марк до сих пор со мной не общается.

— Неужели Вы ни о чем не догадались?

— Страшный вопрос, я сам себе его задавал много раз. Нет, я не догадывался, тем более тогда я еще не читал этого романа.

— Вы же говорили, что Вы не служили прототипом ни для одного героя Волковского. А как же «там и про тебя есть»?

— Ну, там про всех есть.

— Когда вы узнали о завещании, какое впечатление это произвело на вас?

— Ошеломляющее. Без завещания я бы вообще ничего не понял, не смог бы мотивировать его поступок. Но больше всего меня удивила та быстрота, с которой Герман принял решение. Уже позже я узнал, что на выставку архитектурных проектов он попал в самом конце своей поездки по Европе, уже после Швеции. Представляете, я еще успел ее посетить после его смерти и увидел то, что увидел Герман. Хотя, конечно, нет, я-то уже смотрел на это, как на то, что будет жить, благодаря его смерти. Храм Артемиды — роковое название. Этот греческий архитектор — Александрос Асмалидис — действительно гений, в его замысле что-то действительно есть от классики, от Чуда света, и в то же время это впечатлит любого современника. Теперь, благодаря второму Герострату, в мире снова будет Храм Артемиды. Теперь я Вас спрошу, ведь ваш фонд занимается реализацией завещания Германа Волковского, на какой стадии находится строительство?

— Верите или нет, но еще не положен ни один камень. По завещанию, храм должен был быть построен именно в Эфесе, в Турции. Правительство Турции долго сопротивлялось этому, потому что по замыслу он должен стать центром классической эллинской культуры. Долго рассуждали о светском характере сооружения. Пришлось на деньги из Милтоновской премии провести референдум. Народ Турции решил — Храм Артемиды будет построен.

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping