Пилигрим - литературно-художественный журнал Содержаие номера

НЕНАВИСТЬ НЕ РОСКОШЬ
Дмитрий Соколов

 

«Не так давно учёными Нашей Великой Родины было открыто одно замечательное свойство такой, на первый взгляд нематериальной субстанции, как ненависть. Они обнаружили, что ненависть, и ещё ряд эмоций, о которых речь в данной статье специально вестись не будет, являются газами – такими же как, например, азот, кислород или гелий; по крайней мере, они ведут себя как газы и подчиняются основным законам термодинамики. Их природа до сих пор остаётся весьма неясной; в этом направлении предстоит проделать ещё много работы, но обнадёживающим фактом является то, что уже сейчас для них найдено практическое применение. В частности, ненависть может использоваться в качестве топлива, и притом очень эффективного. Она легко воспламеняется и по количеству выделившейся при сгорании энергии во много раз превосходит нефть, природный газ и уголь. Применение ненависти в промышленных масштабах сулит нам поистине фантастические перспективы развития. Совершено, я не побоюсь этих громких слов, грандиозное, эпохальное открытие, ведущее ко всеобщему процветанию и торжеству Нашей Великой Нации. С этого момента вопрос о каком-либо энергодефиците на территории Нашей Великой Родины полностью отпадает, ведь запасы ненависти ничем не ограничены. Скоро энергия станет даровой — она будет черпаться буквально из воздуха, и так необходимый сейчас режим экономии электричества канет в лету — энергии хватит для любых нужд. Со временем вся наша экономика переключится на использование этого перспективнейшего ресурса, и, я верю, в будущем, совсем уже недалёком (ведь для наших учёных нет ничего невозможного), к звёздам отправятся первые космические корабли, движимые силой ненависти. Пока что речь шла лишь о проектах, но техническая мысль не стоит на месте, и не далее как позавчера в нашу редакцию пришло известие о том, что гениальным коллективом молодых умельцев из Института Среднего Машиностроения уже разработано первое материальное воплощение новой идеи — чудесное устройство под названием «эйч-привод» (по первой букве английского слова «hate» ). Оно предназначено для модернизации автомобилей с двигателями внутреннего сгорания. Оборудованной таким агрегатом машине больше не потребуется бензин, ведь «эйч-привод» улавливает, сжижает и использует ненависть вместо горючего, и для поддержания нормального режима работы достаточно ничтожной её концентрации. Этим устройством пока планируется оснастить автобусный парк столицы, а в дальнейшем — всю сельскохозяйственную технику, трудящуюся на полях Страны. За более подробными разъяснениями мы обратились к...»

 

«Дерьмо это всё,» — с раздражением подумал Марк. Он сидел на скамейке под тентом старого обшарпанного медфургона. Грузовик вёл старина Филофей, отличный парень и опытный шофёр, но сейчас он был там — в кабине, за баранкой, поэтому Марку приходилось довольствоваться кампанией занимавших почти всё свободное место ящиков, громыхающих и позвякивающих всяческой медицинской дребеденью, да ещё пленника, скорчившегося на лавке напротив. От скуки, а в большей степени для того, чтобы отвлечься и немного успокоиться (ведь кругом война!) Марк раскопал где-то старую газетёнку и убивал время за чтением. Именно убивал — содержание его ничуть не увлекало и не радовало.

Достали они со своей ненавистью! Сколько можно о ней трепать? Уроды… А шуму-то подняли: «Что за чудесное открытие! Решение всех проблем!» Трактора – катера, ракеты – кометы… Изобретатели хреновы – изобрели на свою голову». – Он посмотрел дату на первой странице: «Пожалуй да, газетка старовата. Апрель прошлого года. Четырнадцать месяцев прошло. Я тогда в это дерьмо верил. Читал и гордость какую-то испытывал – ведь научный прорыв! А сейчас… Война нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь. Черт, мотаюсь теперь под обстрелом туда-сюда в этой труповозке. Не ожидал я такого. А сказал бы мне кто про это тогда – послал бы его на хрен, не поверил бы. Естественно, кому хочется верить в плохое?»

Марк оторвал от газеты уголок и стал неумело сворачивать самокрутку. Машину сильно трясло, табак сыпался на колени, самокрутка сворачиваться не желала. Трофейные папиросы кончились позавчера. Хорошие были, не то что этот самосад. Помощь фронту. Материальная. «Помогите кто чем может. Что, нечем помочь? Только дерьмом? Ну-у-у… Ладно уж, давайте быстрее. Сгодится.» Такое впечатление складывается, что в комитетах по распределению сидят одни саботажники. Это не табак, а сено гнилое. С полей Страны…

Наконец Марку удалось состряпать нечто пригодное для курения. Он сунул своё «творение» в рот, тщательно обобрал со штанов табачные крошки и ссыпал их обратно в кисет. Хоть и дрянь, но всё же лучше чем ничего. Чиркнул спичкой — та не зажглась. Со второго и третьего раза тоже ничего не вышло. Он чиркнул в четвёртый, серная головка вспыхнула и с шипением унеслась во тьму за ящиками. В руке осталась деревянная палочка.

– Блин! – Марк с размаху швырнул её в пленника. Тот не шелохнулся – не почувствовал. Марк прикурил от второй спички, отправил её вслед за первой и глубоко затянулся. Выпустил струю вонючего дыма, поёрзал на лавке и снова обратился к газете. На седьмой странице, из-под крупного заголовка «Наша опора» светила лысиной свиноподобная, заплывшая жиром рожа. Марк глянул и застонал:

– Не-ет, это я читать не буду. Я пока ещё не настолько двинулся, чтобы это читать. Ну а ты что скажешь? – ласково подмигнул он роже с фотографии, – Как же ты так, а? Был опорой, а стал врагом народа. Лицемер! – Марк отчитывал его как маленького ребёнка, стараясь сохранить строгий и серьёзный вид. – Продать Страну! Вы посмотрите на него. Надо же так опуститься. Ох, негодяй…

Лицо Марка перекосила кривая улыбка. Похоже, он сам был не в восторге от своих острот. Но как-то развлекаться было нужно – его заедала скука. Читать статью про «нашу опору» он, естественно, не стал, вместо этого взял в руку сигаретку и с наслаждением выжег свиноподобному его свиные глазки.

– А-а... Кайф. Один готов, второй пошёл… Ну вот, совсем другое дело. Гораздо лучше. Как вам к лицу эти дырки…

Он сунул сигарету обратно в рот. Сделал затяжку. Зевнул. Всё равно скучно. В газете он больше ничего интересного не нашёл — полистал и бросил под лавку. Надоело.

– Ну и как там наш пленник, наш Чебурек?

Пленник сидел на скамейке, низко склонившись, уперевшись плечами в колени и свесив лопоухую голову на тонкой гусиной шее почти до пола. Он был длинный и тощий словно вешалка, по-мальчишески нескладный, избитый, в рваной испачканной униформе. Руки его были заведены за спину и сцеплены наручниками, висящими на гвозде в метре над лавкой. Получалось нечто вроде дыбы. Пленнику было страшно неудобно. Наручники врезались в запястья, кисти распухли и посинели. В светлых взъерошенных волосах запеклась кровь, пол перед ним был загажен безобразными кровавыми харчками. Просто прелесть. Мечта патриота. Видение поверженного врага. Взяли его с Филом без проблем. Едут, смотрят: у обочины эдакая тычка стоит. Притормозили, вышли – тот в кусты, запнулся обо что-то и прямо в грязь хлопнулся. Побарахтался немного, встал, засмущался весь, очки стал тереть. Говорит, когда отступали, отбился от отряда, заблудился, автомат в болоте утопил. Ну что же, верим. Такому барану заблудиться и не мудрено. Врезали ему по соплям и в грузовик. Он даже не сопротивлялся. А на вид — совсем ещё пацан, восемнадцати нет, – но! – солдат. Побольше бы таких солдатиков в ряды противника, подумал Марк, и скорейшая победа нам обеспечена. Такие, по глупости своей, глазом моргнуть не успеешь, друг друга поперестреляют. Без очков же ни хрена не видят, бараны, и с оружием обращаться не умеют. Я поражаюсь, как его такого вообще на фронт взяли. У нас бы его в любом призывном пункте забраковали, несмотря на военное положение. А может он доброволец? Ущербный калека со святым огнём мщения в сердце? Инвалид – убийца! Страшней калеки зверя нет! Я сейчас в обморок грохнусь и в штаны навалю в бессознательном состоянии… Хотя, что это я заладил – калека да калека, лучше давайте прислушаемся к мнению народа. А народ скажет: «Что ты привязался к бедному мальчику? Сам-то ты чем лучше его? Он тоже личность, он такой же хомо, понимаешь, сапиенс, человек со своими устремлениями и взглядами на жизнь, не в чём тебе по своему развитию не уступающий, а кое в чём и превосходящий.»

А чем он лучше меня, задаю я встречный вопрос. В чём он меня превосходит? А ни в чём. Это я его превосхожу, и намного. Сейчас врежу ему по роже и совсем с говном смешаю. И тогда станет ясно, кто кого превосходит. Несомненно я! Я в училище спортом серьёзно занимался, в футбольной команде играл. У меня разряд по стрельбе есть, и зрение, опять же, отличное. А у этого? У этого слизняка, у этой бледной мокрицы? Силёнок как у воробья, и очки... были.

Очки Марк ему сразу разбил, вместе с мордой – чтобы осознал своё положение и не питал глупых иллюзий. Да и как же без мордобития обойтись – без мордобития машина не заведется, а бензин на это дело тратить жалко. Нужен всплеск ненависти – на трёхдневных эксплуатационных курсах учили. А всплеск ненависти достигается посредством приложения кулака к различным частям тела источника этой самой ненависти...

Марк смотрел на пленника сквозь сизые клубы табачного дыма, а в груди у него ворочалась холодная, почти болезненная неприязнь. Пленник сидел молча, изредка шмыгал носом и сплёвывал на пол. Его угрюмое молчание выводило Марка из себя. Молчит! Кровавые сопли о штанину вытирает, молчит и ненавидит. Меня с Филом. А я не люблю, когда меня ненавидят. Но сейчас это моя цель – вызвать в нём ненависть. Я для того здесь и сижу. Приходится терпеть, а как бы хотелось дать ему в репу, со всей силы, с хрустом. Но нельзя. Я должен злить, а не запугивать. Страх делает человека слабым и безжизненным, он угнетает и подавляет, а ненависть, наоборот, придаёт силы, вдохновляет, что ли, ну и способствует передвижению нашего фургончика. Вот только, судя по скорости, не особо Чебурек вдохновлён – ползём как черепахи. Каждый злится по-своему. У каждого свой уровень. У этого – слишком низкий. А вот с месяц назад было дело, поймали мы одного козла, не в пример теперешнему – партизана – крепкого, заросшего, дикого. Ненависть из него фонтаном хлестала. Неделю на нём катались, как летали, а потом он смылся, сволочь. Настоящий солдат. Исполин, понимаешь, духа. Такого фиг сломишь.

Другое дело Чебурек – сидит и молчит. Совсем загрустил. А сначала говорил, объяснял, упрашивал, упирал на нашу разумность и доброту. Очнулся парень – откуда таким вещам на войне взяться? Интеллигент он какой-то. Гуманист, и не в обиду будет сказано, филантроп. А если проще – дурак. Выперся на дорогу и стоит. И не доходит до него, что он кому-нибудь (в данном случае – нам) приходится врагом. Вот и достоялся. Теперь молчит. А что ему говорить? «Отпустите меня пожалуйста или хотя бы не бейте. Я буду ненавидеть. Кого угодно, хоть вас, хоть себя, хоть самого господа бога, только не бейте... или отпустите.» Это он будет говорить? Да лепетал уже что-то подобное. Не помогло. Не получится так – не бить. Бить нужно.

Жалкий, жалкий уродец. Да разве он способен на настоящую ненависть? Он же филантроп – дурной и добрый. Хоть доброта – вещь благородная, но на войне она не нужна. Нужны жестокость и злость, в крайнем случае равнодушие. А у него нет злости. То есть, конечно, что-то такое есть, но по сравнению с тем же козлом-партизаном это «что-то» и не разглядишь. Если в человеке, например, нет злости, это так же плохо, как если бы в человеке не было доброты. Злость – это ведь тоже хорошо. Это не извращение какое-нибудь, это не стыдно, не зазорно. Наоборот – со злостью легко. Злость – чувство пробивное и наглое. С ним можно горы свернуть. Главное – не переусердствовать. В человеке всё должно присутствовать в положенном количестве. Иначе он неполноценен...

Нет, война не для Чебурека. Загнётся он на войне. Зато партизан – тот для войны просто создан. Как вспомню, что он тут вытворял, так до сих пор мурашки по спине бегают. Бушевал как цепной пёс, орал, матерился и брыкался. Не знаю, как он исхитрился, но сорвал с гвоздя наручники и попёр на меня. Я уже думал, конец мне приходит – зубами загрызёт. Пришлось Фила звать на помощь, он-то поздоровее меня будет. Вдвоём кое-как утихомирили. Замочить сперва хотели, но раздумали – слишком он хорошо двигатель запитывал. И вот ведь хрен какой упорный попался – через три дня сбежал. А этот сопляк сидит, будто ему всё пофигу. Не отбивался даже, когда мы его в грузовик тащили. А мало ли куда мы его тащили, может мы его прикончить собирались. Он что, и на смерть с такой же покорностью пойдёт? Слизняк и нюня. Такие с войны не возвращаются. Таких убивают в первом же бою – растерявшихся, испуганных, мечущихся и не знающих куда щемиться. Он пропадёт ни за грош, не у нас, так ещё где-нибудь.

– Да, Чебурек? – спросил Марк вслух. – Правильно я говорю?

Пленник на этот странный вопрос ничего не ответил, лишь немного переменил позу и тряхнул затёкшими руками, мол, отвяжись. Конечно же, его звали не Чебуреком, а как именно – Марк забыл и заменил имя на нечто созвучное и достаточно обидное. Пленник молчал, а Марк и не ждал ответа. Он сделал последнюю затяжку, сплюнул и щелчком пульнул бычок в мальчишку – прямо ему на спину. Не со зла, а так, чтобы не расслаблялся. Совсем он по лавке растёкся, только не храпит. Слизняк. И тут Марк поймал себя на том, что постоянно пытается возвыситься над пленником, уверить себя в его полной ничтожности, низвести его до уровня мелкой противной букашки. Потому что тараканов давить всегда легче чем людей. Что? Я уже оправдываюсь? Перед этим хлюпиком? Ну ладно, тем хуже для меня. Есть на войне такая зараза, совесть называется...

За грязным окошком в брезентовом пологе медленно проплывало небо, укутанное в тяжелые свинцовые тучи. По стеклу стекали мутные капли. Сквозь шум работающего двигателя отчётливо различался глухой неровный рокот – лупила артиллерия. Интересно, по кому? Марк бездумно перебирал пальцами по отполированному многочисленными задами дереву скамейки. Нащупал какую-то заусеницу, подцепил её ногтем, отломил длинную тонкую щепку и стал рассеяно крутить в руках.

Всё эта проклятая война. А пацан – ведь он ни в чём не виноват. Он просто подвернулся нам под руку. На его месте мог быть кто угодно. Он – песчинка в жерновах войны, как и я, как и все мы. Пешки. От нас ничего не зависит. Мы не несём ответственности, мы всего лишь выполняем приказы. Как безмозглое стадо овец. И расплачиваемся за это своими шкурами. Будто я по своей воле здесь сижу. Я бы сейчас в кафешке пива выпил с приятелями, но мне сказали: «Иди воюй. Конечно, не стоит этого отрицать, карьера солдата сопряжена с некоторым риском – тебя запросто могут убить. Но на то она и война, чтобы убивать. А не пойдёшь – расстрел за измену Родине. Какая тебе разница, где подыхать? Иди, сынок, иди...»

Вдруг как-то само собой получилось, что Марк разломил щепку надвое и бросил одну половинку в пленника. Это смутило его. Тьфу ты, дожил. Уже условный рефлекс выработался, будто я собака какая. Ведь не хотел, а кинул. Ещё годик на войне, и совсем психом стану.

Пленник зашевелился. Он стал извиваться и дёргать лопатками, пытаясь стряхнуть со спины окурок – тот успел прожечь в грубой ткани гимнастёрки дыру, и теперь соприкасался с кожей. Под толчками он медленно сползал вниз, и в конце концов скатился за отворот воротника и застрял там. Марк наблюдал за пленником с презрительной усмешкой. Приступ сентиментальности прошёл. Нет, всё-таки он виноват. Если не сумел убежать, значит виноват. Он как слабое животное, неспособное выжить. Он виноват в том, что он баран, тормоз и дурак, в том, что он хиляк, в том, что не умеет стрелять и драться, в том, что носит очки. И в том, что бесполезен на войне. Не надо было ему на свет появляться. Зачем он нужен, если родных своих, страну свою грёбаную защитить не может, пусть даже от таких классных парней, как мы с Филом.

Где-то совсем рядом раскатисто грохнуло. Марк вздрогнул. Сердце на миг замерло и застучало в бешеном ритме. Подъезжаем... Добро пожаловать в ад, как бы избито это ни звучало. Сейчас приедем, если приедем, а половину наших уже закопали. Лечить некого... Марк скрипнул зубами. Перeд глазами мелькнула страшная картина, где он стоит рядом со старым другом по училищу, с Акимом, слушает его очередную горькую военную шуточку, и вдруг – вж-ж-жик – прошелестел осколок, и Аким уже валяется на земле с распоротым животом, хватается за собственные кишки и ревёт...

Марк со злобой посмотрел на пленника. Ну ничего сволочь, и ты в землю ляжешь. Обещаю. Очкарик... И ещё много ваших ляжет. Все, кто убивал. Мы отомстим. Обязательно. Все сдохните.А меня вы не заполучите. Не такой я. Я помирать не собираюсь. Я из этой заварушки живым выкручусь. И домой вернусь победителем. Да... К матери, к Альке моей. Первым делом, конечно, баня. Распарюсь, отмоюсь, отхлещусь до одури (с помывкой здесь туго) – и поглядите – перед вами новый человек – здоровый и чистый. Жених. Заждалась Алька, наверное. Пишет, что скучает. Скучать-то пусть скучает, лишь бы не нашла себе со скуки какого-нибудь героя – их сейчас много без ног без рук с фронта валит. Не дай бог что узнаю – последнее этому ухажёру оторву.

Неожиданно грузовик зачихал и пошел судорожными рывками. Филофей заорал из кабины: – Марк! Ткни ему в рыло, пока движок не заглох.

Пленник услышал и весь сжался в ожидании удара. «Ага, сволочь, испугался!» – злорадно подумал Марк и тут же, не вставая, изо всех сил пнул его в лицо. А может и не в лицо – тот ведь закрылся. Может в плечо, в шею, может и по лбу – Марк бил не разбираясь. Куда-то туда... В район...

– На, сука, получай!

От ярости он так стиснул челюсти, что заныли зубы. Пленник подскочил, тоненько вякнул и обмяк. Грузовик взревел и бодро рванулся вперёд.

– Вот так. Схлопотал, – процедил Марк и с шумом выдохнул. Он понял, что переборщил. – Такова жизнь. Вечно кто-то кого-то лупит.

Он вдруг засмеялся, вспомнив старую хохму:

– Послушай, точно про тебя: «Из отчёта о вскрытии. Удар был нанесён тупым тяжёлым предметом… Предположительно головой.» Ты понял?! Го… Головой! – и Марк снова задохнулся от смеха.

Пленник не шевелился. Он явно игнорировал своего надзирателя. С его безвольно мотающейся между колен головы, с влажных волос стекала тонкая тягучая струйка крови. На полу росла красная лужица.

– Ой, да у тебя кровь! – преувеличено участливо воскликнул Марк, – Ничего, ничего, сейчас перевяжу. У меня где-то тут бинтик валялся.

Пленник не отзывался. Марк начал беспокоиться. Он толкнул мальчишку в плечо.

– Эй, Чебурек, или как тебя там…

Пленник оставался неподвижным. Марк встал, протянул руку к его шее, пощупал пульс:

– Мёртв… Ну и чёрт с ним!

Страшно захотелось сесть. Марк рухнул на скамейку, и некоторое время сидел, отрешённо уставившись перед собой и не дыша. Потом, будто встрепенулся, хлопнул себя по ляжкам, вскочил, повернулся к кабине и крикнул:

— Фил! Эта сволочь сдохла! Нужен новый. Я тебя катать не собираюсь. Филофей разразился потоком грязной ругани, но Марк не слушал – он искал спирт.

 


Журнал издается Литературным объединением ОмГУ с 2001 года.

Разработка и поддержка сайта: студия LiveTyping

организация свадеб